ШАХМАТНЫЙ СЕКРЕТ РОМАНА В. НАБОКОВА
"ЗАЩИТА ЛУЖИНА"
(новое прочтение романа)
_________________________________________________________________________________________________
Статья
в сокращенном виде была напечатана в научном журнале
ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ
ВЕСТНИК
Ростовского
государственного университета
N1(5)
1999г.
_________________________________________________________________________________________________
В
настоящем виде опубликована:
НАБОКОВСКИЙ
СБОРНИК: Мастерство писателя /Под ред. М.А. Дмитровской.-
Калининград:
Изд-во КГУ, 2001.
_________________________________________________________________________________
Критическое осмысление произведений
В.Набокова продолжается уже почти 70 лет, а белых пятен на карте его "терры" не стало меньше. Можно даже сказать, что число
их значительно увеличилось. Отчасти оттого, что слишком торопливые
первопроходцы только напустили тумана, не сумев совладать с непривычными
законами этого нового, неведомого им мира. Отчасти потому, что начали
приоткрываться подлинные масштабы, скрадывающие, недавно еще столь доступные
горизонты этой неведомой земли.
В этой работе ограничимся рассмотрением
нюансов толкования аллегорической, фигурной прототипности
главного героя романа "Защита Лужина" и анализом собственно
шахматного содержания защиты. И на примере анализа этих небольших вопросов
(третьестепенных в ранге ныне волнующих критику тем) лишний раз подчеркнем
значимость детали, мелочи, оттенка, в набоковском
творчестве. Детали - небрежное обращение с которой, невнимательность к которой
наглухо затворяют дверь в мир В. Набокова, обрекая "независимого"
читателя блуждать в собственном тумане. Пожалуй, пристальное внимание к мелочам
- это один из основных ключей к творчеству Набокова. Это единственно возможный
способ его прочтения. "Деталь - в ней все дело (здесь и далее по
тексту курсив мой - С.С.)"[3](59). Весь мир Набокова это мир выросших,
приблизившихся мелочей, это мир, в котором больше нет мелочей. И вся
"Защита Лужина" - это тонкая, кружевная комбинация мелочей. Мелочей
спрятанных автором, как от читателя, так и от самого Лужина. Набоков
подсказывает, что в романе и в жизни Лужина "их было так много и иногда
так искусно поданных"[1](224). Что книга "написана изощренно и
замысловато и в каждом слове чувствуется бессонная ночь"[1](235).
Итак, чтобы как можно полнее и со всей
детальностью проанализировать вопрос, сосредоточимся пока на анализе
"фигурности" главного персонажа. В настоящее время в критической
литературе преобладает шахматно-королевское прочтение Лужинского образа, что,
на мой взгляд, создает соответствующую аберрацию всего понимания романа.
Отстаиваемая в этой работе базовая гипотеза
заключается в том, что рост лужинской фигурности (и шахматной значимости),
начинается с черной пешки, в стадии "фигурного зародыша", и
заканчивается черным конем, покидающим поле шахматной жизни.
Обратимся к существующей критике. Б. Носик в
своей книге "Мир и дар В. Набокова" приводит следующее рассуждение набоковеда Марка Лилли: "Мат
в шахматах ("шах мата" по-арабски) означает, что "король
мертв". После мата поверженного короля снова приводят в вертикальное
положение для последующих состязаний. Лужин, согласно М. Лилли,
в некоторых смыслах похож на шахматного короля: он мало двигается, зато другие
фигуры двигаются вокруг него. И разве не похож Лужин, загнанный в угол ванной,
на короля, загнанного в угол доски? Лужин не умер, как не умирает и шахматный
король"[9](246). Анализируя этот отрывок, сразу заметим одну деталь -
существенную разницу в обращении с взятыми (то есть умершими для игры) фигурами
и с поверженным шахматным королем. Взятые фигуры удаляются с доски, в то
время как шахматный король кладется на матовом поле. И даже
внешне, смерть Лужина больше напоминает именно смерть рядовой фигуры, фигуры
выпадающей из игры, срывающейся вниз с высоты шахматного поля. Что же касается
"воскресения" шахматных фигур для следующей игры, то ведь его вместе
с королем переживают и все остальные фигуры, и, стало быть, ничего собственно
королевского в этом нет.
Второй аргумент - это то, что "он (Лужин-С.С.) мало двигается, зато другие фигуры двигаются
вокруг него"[9](246). Обратимся к тексту. Начало романа, переезд в город.
"Он дошел, словно гуляя до конца платформы и вдруг, задвигался очень
быстро"[1](103). Дальше, бегство с турнира. "И надо было
поторапливаться, ... он ускорил шаг"[1](178-179). Реплика жены
зимой на прогулке: "не идите так скоро, милый Лужин,-
скользко"[1](217). Или, следующий отрывок, очень наглядно отражающий
соотношение скоростей трех шахматных фигур. Прогулки Лужина с будущей женой и
ее матерью, "незабвенные прогулки, во время которых каждый шаг Лужина
казался ей (матери-С.С.) оскорблением. Несмотря на
полноту и отдышку, он вдруг развивал необычайную скорость, его спутницы
отставали, мать, поджимая губы, смотрела на дочь и свистящим шепотом клялась,
что если этот рекордный бег будет продолжаться, она тотчас же -
понимаешь, тотчас же, - вернется домой"[1](161). Здесь, кем бы ни были в
шахматном мире спутницы Лужина, (вероятно, всего лишь тихоходные пешки) они
могли бы видеть в Лужине любую другую фигуру (так как все они значительно
превосходят их по скоростным данным), но только не короля, который хоть и более
свободен, чем пешки, но такой же, как и они медлительный. Или реплика невесты,
"я не могла за вами поспеть"[1](153). Из приведенных отрывков
ясно видно, что Лужин воплощает на шахматной доске романа одну из скоростных
фигур, то есть не пешку и не короля.
Третий аргумент королевской апологии -
похожесть Лужина в ванной на загнанного в угол короля. Однако, если
повнимательней присмотреться к поведению Лужина в его последний вечер, мы
увидим, что, во-первых, до того как запереться в ванной, Лужин в отчаянии ходил
по четырем комнатам его квартиры (спальня, коридор, гостиная,
кабинет), две из которых не смежные с ванной, то есть находятся вне хода
короля. Во- вторых, заперевшись в ванной, Лужин ведет
себя не так, как король в матовой ситуации. Он целенаправленно рвется вперед,
во вне, стремится покинуть игру, сделать ход за край доски, ускользнуть, что
можно сделать лишь с крайнего поля (поля, имеющего окно во двор). Существенно
последнее замечание Лужина: "Единственный выход. Нужно выпасть из
игры"[1](248). Но "выпасть" из игры может любая фигура, но
только не король, поскольку исчезновение, гибель короля и есть конец игры.
В качестве подтверждения королевского сана Лужина
Б. Носик приводит так же мнение И. Слюсаревой. Она, пишет Б. Носик, - "подтверждает
шахматно-королевское достоинство Лужина наблюдениями над текстом (так же
как и возведение его жены в ранг королевы-ферзя)"[9](246). Такое
прочтение романа, безусловно, отличается романтизмом. Но соответствует ли
множеству деталей и акцентов, расставленных самим автором в романе?
Обратимся к еще одному
"королевскому" прочтению "Защиты Лужина". К оригинальной
версии С. Федякина, изложенной в статьях: "Защита Лужина" и набоковское
зазеркалье", а так же во вступительном слове и в примечаниях к книге В.
Набоков "Избранное". Доводы С. Федякина в еще большей степени, чем
версии М. Лилли и И.
Слюсаревой гипотетичны, то есть представляют собой вольные ассоциации и
допущения. Налицо совершенно свободное толкование текста в следующем
критическом отрывке: "Кажется, что матч с Турати
- это не только середина романа, но и середина партии, и даже середина доски"[5](7).
"Кажется", - то есть более чем не обязательно. Далее, еще произвольнее:
"можно представить сложную ситуацию: белый король защищался
("Защитой Лужина"), пошел в контратаку и вдруг рискуя,
совершая страшный, гибельный для себя ход, шагнул на половину противника"[5](7).
Почему король? Почему белый? Не ясно. Или, следующий отрывок: ""он
будет Лужиным" - значит, он будет шахматным королем"[5](7).
Значит ли? Лужин, пишет С.Федякин, "изобретает "защиту" (опять
"защиту Лужина"), но уже поздно, уже черные фигуры загоняют его в
угол, ему уже некуда ходить, надо запереться (уйти за пешечный ряд?), но и
здесь его настигает невидимая страшная сила. Из комнаты нет выхода (т. е.,
буквально, "некуда пойти") и ему кто-то угрожает - это ощущение
короля в матовой ситуации"[5](8). Во-первых, угроза черных вытекает из
произвольного предположения, что Лужин - белый король. Во-вторых, о
сомнительности рассмотрения ванной комнаты, как матовой клетки и поведении
короля на ней уже говорилось выше. Заметим, что источником королевского видения
Лужина в критике С. Б. Федякина является сопоставление набоковской "Защиты
Лужина" с "Алисой в зазеркалье" Л. Кэрролла. Как отмечает С.
Федякин, В. Набоков, вместо перевода "Алисы в зазеркалье", пишет
"собственный роман, вместо белого ферзя (королева) - белый король,
вместо хрупкой, изящной, живой и счастливой девочки - тучный, обреченный играть
роль неживого, душевно хрупкий мужчина"[11](22). В целом, идея о
"зеркальной" родственности этих произведений обещает богатые открытия
и интересные соответствия. Трудно переоценить значимость этого сопоставления
для более полного понимания романа. Однако, прозрачность и кажущаяся
очевидность подобного, зеркально-негативного прочтения романа (по отношению к кэрролловскому произведению), на деле оборачивается
попаданием в ловушки и нарастанием ошибки по мере развертывания аналогичности.
В чем же дело? Почему, казалось бы, явно ощущаемая симметричность
(зеркальность) произведений постоянно изменяет нам в мелочах? На мой взгляд,
дело в особом, специфически набоковском типе
наследования, преломления и обыгрывания литературных произведений
предшественников. Давайте на некоторое время перестанем пристально вглядываться
в зеркало набоковского мира, стараясь различить в нем и опознать прототипы мира
реального. Возьмем в руки обычный кленовый (или любой другой) лист. Вглядимся в
тот особый, "живой" тип симметрии, по законам которой природа
сотворила этот простой и вместе с тем совершенный образец прекрасного. Мы
увидим, что вместе с несомненной симметричностью, относительно центральной
прожилки, половинки, "крылья" древесного листа тысячей мелочей
отличаются одна от другой. Не такого ли рода и симметричность, подобность
набоковских произведений произведениям любимых им писателей? И читателю,
одинаково опасно как не заметить существенного, пронизывающего,
просвечивающегося аллюзиями, подобия, так и передовериться
найденному соответствию, приняв его как априорную установку.
Прежде чем перейти к непосредственному
анализу шахматной фигурности Лужина, посмотрим, не возникает ли тема шахматного
коня в других произведениях Набокова, и не удастся ли обнаружить сходные черты
воплощения этого аллегорического прототипа.
Даже беглый взгляд на стихотворное
творчество, на такие романы, как "Истинная жизнь Себастьяна Найта", "Защита Лужина" свидетельствует, что
Набоковым создан целостный образ коня, существующий в нескольких смысловых
планах: от абстрактной, закрепощенной фигурности шахматного коня до теплой,
поэтически воспринимаемой, живой лошади. Конь живет на страницах его романов и
как аллегорический прототип действующих персонажей (Набоков сам признавался,
что часто, создавая своих героев, он делает "аллегорию, держа в уме
шахматные фигурки"[3](60)), и как самостоятельный образ. Не случайным,
представляется тот факт, что сам роман, хронологически, как бы заключен в
"скобки" шахматно-конско-лошадиной
тематики. "Скобки" открываются стихотворением "Шахматный
конь", написанным осенью 1927 года. Вот как описывает атмосферу появления
этого стихотворения Б. Носик. "Осенью в среде эмигрантских любителей
шахмат царило необычайное волнение: Алехин послал вызов чемпиону мира Капабланке. Набоков пишет в эту пору стихотворение
"Шахматный конь" ... появляется рецензия Набокова на книгу русского
шахматиста Зноско-Боровского "Капабланка и Алехин""[9](219-220). И не
безосновательным представляется предположение Б. Носика, о том, что осенью 1927
года "уже зарождался в мозгу Набокова новый замечательный роман - роман о
шахматисте"[9](221). Однако нас здесь интересует более узкое прочтение
стихотворения "Шахматный конь", устанавливающее аналогию роману
"Защита Лужина" не только в шахматной тематике, но именно в тематике метаморфозы
шахматиста - шахматного коня. Сразу следует отметить неточность пересказа
этого стихотворения Б. Носиком. Он пишет: "в пролете двери появляются две
человеческие фигуры, которые кажутся нашему герою пешкой и черным конем.
Потом бегство, погоня, наконец, "черный конь" берет
его, чтобы запереть в палате умалишенных..."[9](220). Обратимся к
стихотворению. Старый шахматист в нем изображен белым конем. В начале
стихотворения лишь отдельными, внешними чертами. Он сидел "слегка
пригнувшись к столу... кивал головой седовато-кудластой"[4](394),
снова "сидел согнувшись, пепел ронял на пикейный
жилет"[4](395). В конце, когда безумие завершает превращение, "и
эдак, и так - до последнего часа - в бредовых комбинациях, ночью и днем, прыгал
маэстро, старик седовласый, белым конем"[4](395).
"Круглогривый, тяжелый, суконцем подбитый, шахматный
конь в коробке уснул"[4](394). Впрок отметим способ изображения
конской фигурности - дважды "сидел, согнувшись", "кивал
седовато-кудластой головой", белые штрихи - перхоть, пепел. Но угрожают
белому коню не пешка и "черный конь", а пешка ("пешка одна со
вчерашнего дня черною куклой идет на меня"[4](394)) и черный король.
"Вдруг черный король, подкрепив проходную пешку свою,
подошел вплотную"[4](395). И "берет" старого маэстро - белого
коня не черный конь, а черный король, "черный король его
увел"[4](395). В целом же, стихотворение "Шахматный конь"
обнаруживает столько созвучий, столько одно-темных и
однотипных комбинационных решений с романом, что его, по праву, можно считать,
чуть ли не универсальным ключом к шахматно-психологической фабуле "Защиты
Лужина". Кстати, Кончеев, говоря о стихах
Чердынцева, замечает: "Собственно это только модели ваших же будущих
романов"[5](240).
Отметим тематическое единство этих
произведений.
- Наиболее поверхностно - шахматное единство.
- Одинаковая шахматно-фигурная аллегория главных героев - шахматный
конь. Разный цвет фигур, как бы дает способ применения всякого
набоковского ключа, направление его вращения. Инверсия лишь подчеркивает
соответствие, переводя отношение подлинника к образу из сферы копирования
в сферу отражения.
- Единство шахматных прототипов утверждает способ изображения
фигурности в персонаже, шахматной доски в пейзаже, посредством едва
заметных, ничтожных, но акцентируемых автором мелочей.
- Неумолимое единство судьбы обоих главных героев, завершающейся
безумием.
- Спрятанные в стихотворении подсказки, относящиеся к
шахматно-комбинационной композиции романа, такие как жертва ферзя,
"дерзостный гамбит".
- Одинаковость прогрессирования шахматного безумия главных
персонажей.
И многие другие, менее обстоятельно и
отчетливо выраженные темы, существующие в стихотворении еще как зародыши,
которые разовьются в романе. В 1929 году публикуется "Защита Лужина",
и в том же 1929 году Набоков пишет стихотворение "Стансы о коне". Это
уже, как бы угасание темы, разрешение проблемы шахматного, фигурно-абстрактного
коня. Преодоление ограниченной фигурности Набоков видит в живой многообразной
полноте существования, в оживлении застывшего образа поэтической любовью.
"Но
самый жалостный и нежный,
невыносимый
образ твой:
обросший
шерстью с голодухи,
не
чующий моей любви,
и без
конца щекочут мухи
ресницы
длинные твои."[4](408).
Эти три произведения Набокова, вполне можно
рассматривать как своеобразный триптих, где левое полотно - отчаяние и драма
безумия, центральное - развернутые страсти гибнущей жизни, порабощение
фигурностью и утрата личности и правое - путь избавления и радость спасенных.
Позже призрак шахматного коня находит себе
пристанище в образе Себастьяна Найта - главного героя
романа "Истинная жизнь Себастьяна Найта".
Примем к сведению авторские подсказки относительно способа изображения
фигурности шахматного коня в образе главного персонажа. Заметим черты портрета,
манеры, характер движений Себастьяна, поскольку совпадение этих деталей в двух
самостоятельных произведениях - это уже закономерность (правило). То, что образ
Себастьяна несет на себе печать фигуры черного шахматного коня, подметили
многие критики и переводчики. Да и сам Набоков не очень то это скрывал, давая
главному герою фамилию Knight - рыцарь, шахматный
конь. Присмотримся к образу Себастьяна. Несмотря на то, что Лужин и Найт совершенно различные персонажи и во многом являют друг
другу просто разительную противоположность, описание их внешности обнаруживает
много схожего. Очевидно, основными чертами сходства они обязаны своему общему
(хотя и по разному воплощенному) аллегорическому прототипу - черному шахматному
коню. В тетради стихотворений Себастьяна "вместо подписи под каждым
стихотворением стоял шахматный конь, нарисованный черными
чернилами."[2](26). В образах Себастьяна и Лужина все время выделяется их
сутулость. Себастьян "поднимался по лестнице... в черном мундирчике и кожаном пояске,... сутулясь и влача за собой
пегий ранец... нет-нет, да и перескакивая через две или три ступеньки"[2](25).
В Кембридже, мы видим Себастьяна, "скорчившегося у камина"[2](49).О
лужинской сутулости поговорим позже. Еще одной общей чертой Себастьяна и Лужина
является их "опережающее" других движение. Мы уже писали о
"обгоняющем беге" лужинских прогулок. Та же интонация звучит и в
воспоминаниях брата Себастьяна, - "он слишком меня опережал, чтобы
быть моим товарищем"[2](27). Или, Себастьян "был не членом нашей
семьи, а неким странствующим гостем, пересекающим освещенную комнату, чтобы
опять надолго пропасть в ночи"[2](26). Приведем, так же портреты двух
персонажей, описания которых (даже в переводном варианте одного из них)
удивительно совпадают в деталях.
|
Лужин "глядя
на его тяжелый профиль, на тучное сгорбленное тело, на темную
прядь, приставшую ко всегда мокрому лбу"[1](145). "на
виске знакомая прядь, которую она называла кудрей"[1](168). "Его
большое лицо, с вялыми складками у носа и рта"[1](236). "от
крыльев носа спускались две глубокие дряблые борозды"[1](246). "У
него были удивительные глаза, узкие, слегка раскосые, полуприкрытые
тяжелыми веками и как бы запыленные чем-то. Но сквозь
эту пушистую пыль пробивался синеватый влажный блеск, в котором было
что-то безумное и привлекательное"[1](144). "тяжелые
веки были воспалены"[1](170). "из-под полуопущенных, снова распухших век"[1](236). |
Найт "Темные
волосы свалились на лоб и чуть чуть смяты
другой набежавшей полоской ряби, а прядь на виске поймала влажный
солнечный луч"[2](101). "Меж
прямых бровей залегла борозда, другая, тянется от носа к плотно сжатому
сумрачному рту"[2](101). "В
глазах Себастьяна, хоть и печальных, мне видится некая искорка.
Художник восхитительно передал темную влажность зеленовато-серого райка с еще
более темным ободком и намеком на созвездие золотой пыли вокруг
зрачка. Веки тяжелые, может быть слегка воспаленные"[2](101). |
Согласитесь, что для столь искушенного мастера,
как В. Набоков, к тому же с явно живописным уклоном творчества, такое
количество изобразительных совпадений, вряд ли может быть случайным. Однако,
сравнивая шахматно-конские черты Лужина и Найта, мы
перешли к образу самого Лужина, и даже немного забежали вперед, рассматривая
Лужина выросшего, Лужина уже окончательно отмеченного фигурностью шахматного
коня. Поэтому, пока, оставим его, чтобы позже вернуться к нему с новыми
деталями, и обратимся к первым страницам романа, когда маленький Лужин только еще
примеряет свой новенький "шахматный мундирчик",
только еще вживается в образ шахматной фигуры.
Переезд в город. Лужин изменился, "он
вдруг стал "крепенький", как выражалась жена. Сын сидел на
передней скамеечке, закутанный в бурый лоден, в
матросской шапочке"[1](102). Такая вот маленькая, насупившаяся черная
пешка в переднем ряду. В школе мы видим Лужина "в длинном сером пальто
и каракулевом колпачке"[1](107). Дома "он был одет в серый
английский костюмчик"[1](110). Маленький Лужин часто краснеет. Когда Лужин
старший сказал, "что его, как взрослого, будут звать по фамилии, сын покраснел"[1](101).
После несостоявшейся игры с тетей "Лужин сильно покраснел и стал
искать на ковре упавшие фигуры... с темным от обиды лицом, взял
ящик"[1](119). Когда отец предложил сыграть в шахматы "сын медленно покраснел"[1](129).
Вспомним, что в Англии вместо черного цвета фигур - красный. И против
"белой" Алисы в шахматном зазеркалье играют Красная Королева (Red Queen) и Красный Король (Red King). Итак, Лужин, как и
Алиса, вступает в игру маленькой пешкой, но не белой, а черной.
В романе, по-видимому, качество фигурности
персонажа зависит от уровня его ориентации в шахматном мире. Полнота
самосознания, степень свободы зависят от умения управлять шахматным сражением.
Чем сильнее играет шахматист, тем более значимую фигуру он воплощает собой на
шахматном поле романа. Уместно вспомнить высказывание А. И. Куприна сделанное в
1927 году (то есть до появления "Защиты Лужина"). "Знаменитый
шахматист, одолевший на всемирном состязании самого лучшего, самого первого
игрока, по всей справедливости и без всякого колебания может носить титул
короля шахматной игры"[13](55). Вспомним, как распределяется ценность
(значимость) шахматных фигур. Пешка - слон, конь - ладья - ферзь - король.
Какую же фигуру в этой шахматной иерархии олицетворяет гроссмейстер Лужин? То,
что он не король ясно из всего вышесказанного, а также из того, что Лужин так и
не стал чемпионом мира. В романе шахматное столкновение происходит между более
сильным, побеждающим Турати и слабым, уступающим
Лужиным. Стоп. Турати - тура (фр. - башня). Портрет Турати - широкоплечий, бритый господин, "у которого
коротко остриженные волосы казались плотно надетыми на голову и мыском
находили на лоб, а толстые губы облепляли, всасывали потухшую сигару"[1](168).
Башенная массивность. "Огненный нахрапом берущий Турати"[1](174).
Трудно найти более удачный эпитет, характеризующий туру, берущую фигуру
противника, по прямой, в лоб, прямо с разгона, всей тяжелой массой, именно
"нахрапом". Итак, - элементарная "теорема". Турати (тура) играет с более слабым Лужиным (Х) за право
вызвать чемпиона мира. "Турнир будет в Берлине, через два месяца. Если
выиграет, то вызовет чемпиона мира"[1](143), - сообщает отдыхающий
фабрикант будущей невесте Лужина. Следовательно, Лужин воплощает коня или слона
(поскольку ценность этих двух легких шахматных фигур примерно одинакова и
зависит от их комбинационного положения на доске).
Однако вернемся от этого краткого, спонтанно
возникшего аргумента к художественному образу Лужина. Необходимо отметить, что
в романе одновременно сосуществуют три образа Лужина, три способа его видения,
сильно различающиеся между собой. Читатель видит Лужина то глазами автора, то
глазами окружающих его людей, то сквозь его собственные представления о себе. И
следует очень избирательно, осознанно доверять различным образам Лужина.
Так, только подтверждением черного цвета
лужинской фигурности может служить превратное, инвертированное видение Лужина
его отцом, Лужиным-писателем, который изображен образцом невнимательности,
наивности и предвзятой ограниченности, навязывающим окружающему его миру свои
заблуждения. Чего стоят, например, его фальшивые книги, написанные "для
отроков, юношей, учеников среднеучебных заведений...,
в которых постоянно мелькал образ белокурого мальчика, и взбалмошного, и
задумчивого"[1](105). И Лужина-младшего он видит, не иначе как через
сочиненный им образ "Антоши" - этот пример для подражания. Будущее
сына рисовалось ему в литографическом видении, "где вундеркинд в белой
рубашонке до пят играет на огромном черном рояле"[1](106). Оценим,
кстати, черный юмор-сарказм Набокова по поводу этого близорукого видения.
Заметим как образ рояля, "большого безмолвного рояля, подкованного
толстым стеклом и покрытого парчовой попоной"[1](114), превращается в
образ черного коня. Большого черного коня, который и сыграл, воображаемым, но
не состоявшимся вундеркиндом Лужиным свою роковую партию. И снова Лужин-старший видит лицо сына в приближающихся санях, как
"бледное пятнышко"[1](109). Позже, в последний год своей
жизни, собираясь написать книгу о сыне-шахматисте, Лужин-писатель не замечает
"стилизованности воспоминаний", придавая чертам сына "что-то
болезненное, что-то ангельское, - и глаза, подернутые странной
поволокой, и вьющиеся волосы и прозрачную белизну лица"[1](138).
Заметим вскользь, что именно Лужин-писатель, этот слегка нелепый поклонник
"Травиаты", определил своему сыну королевское будущее, и с чьей
легкой руки этот образ утвердился в критической литературе. "И вот, -
воображает-вспоминает писатель-Лужин, - по проходу между столиками, ни на кого
не глядя, спешит мальчик, одетый, как цесаревич, в нарядную белую (снова
белую - С.С.) матроску ... задумывается, наклонив золотисто-русую
голову"[1](138). К возникновению королевской иллюзии можно отнести и
ироническое набоковское представление (в предисловии к английскому изданию
романа) Лужина, который "восседая на троне"[8](53) обозревает
шахматное поле в ванной комнате из белых и синих квадратов кафеля.
"Трон" в ванной комнате - непрочная основа королевского достоинства.
Мысли Лужина о самом себе отличаются
эмоциональной сумбурностью и разнородностью. Поэтому, так же как и в жизни,
очень немного можно узнать о человеке по тому, что он сам о себе думает, так и
в романе, Лужинские бессознательные фигурные
представления о себе мало чем могут помочь читателю в поисках истинного образа
Лужина. То он вспоминает "как еще совсем маленьким, играя сам с собой, он
все кутался в тигровый плед, одиноко изображая короля"[1](133) -
самая тайная, так и не воплощенная мечта. То в полубезумном состоянии, после
незавершенной партии с Турати он бредит загнанным
шахматным королем. "Он остался один. Становилось все темней в глазах, и по
отношению к каждому смутному предмету в зале он стоял под шахом"[1](178).
То в тяжелом кошмаре видится ему "великая доска, посреди которой, дрожащий
и совершенно голый, стоял Лужин, ростом с пешку, и вглядывался в неясное
расположение огромных фигур, горбатых, головастых,
венценосных"[1](237-238).
Наиболее заслуживающим доверия представляется
образ Лужина запечатленный его женой. Она любит Лужина. Ее любовь не
эгоистична, не эротична и не слепа. Она не отделима от жалости, зряча и
трагически реалистична. Ее любовь жертвенна. Она гораздо лучше других людей,
окружавших Лужина, чувствовала тайну его дара, и даже ощущала свою
сопричастность его внутреннему шахматному миру. И именно ее видение Лужина
придает этому образу то притягательное и нежно-несчастное обаяние, которое
непонятным образом чувствуется в этом хмуром, отчужденном от всех, нескладном и
неудобном человеке. Ее взгляд на Лужина как бы смыкается со взглядом автора,
инкогнито присутствующего на страницах романа. Каким же она его увидела? В
первый раз Лужин предстал перед ней "в безобразной, черной,
мохнатой шляпе, в огромных галошах (наверное, тоже черного цвета -
С.С.)"[1](142). Но вот, новый портретный штрих - "мохнатость".
Еще не раз столкнемся мы с этой деталью лужинского портрета. Она присутствует,
например, как постоянная небритость: "Полное
серое лицо с плохо выбритыми, израненными бритвой щеками"[1](144).
Лужин, "всегда казался плохо выбритым"[1](170). Вновь вспомним
Себастьяна, который также "был из породы тех несчастных, кто обречен, бриться
дважды в день"[2](67). А вот целый гимн "лошадиной
мохнатости" Лужина: "на щеках золотистой от света щетиной уже
успел за день наметиться вечно сбриваемый и вечно восходящий волос. Темно-серый,
мохнатый на ощупь костюм облегал его теснее, чем прежде, хотя был задуман
просторным"[1](236). Какой осязательной теплотой дышит описание
подбора ткани для лужинского костюма. Вы когда-нибудь гладили живую лошадь?
"Выбрано было, наконец, сукно, тоже темно-серое, но гибкое и
нежное, даже как будто чуть мохнатое"[1](196). Думаю комментарии излишни.
Но шахматный конь - это, прежде всего
профиль. Профиль шахматного коня уникален, из всех шахматных фигур он один им
обладает. Взглянем глазами будущей Лужиной "на его (Лужина) тяжелый
профиль, на тучное сгорбленное тело"[1](145). Или осколок детского
воспоминания одноклассника-тихони: "руки в карманах, большой пегий
ранец на спине"[1](109). Эта шахматно-конская сгорбленность
является, пожалуй, наиболее часто повторяемой деталью лужинского образа. Лужин
"сгорбившись, брезгливо вынимал сапоги из мешочка"[1](107).
Его "плечи были согнуты, во всем его теле чувствовалась
нездоровая тяжесть". "Лужин сидит ... уставившись в пол"[1](236).
"...сидел Лужин мрачно нагнув голову"[1](234).
"...хмурый, согбенный Лужин"[1](236). Лужин "влез
в таксомотор, кругло согнув спину"[1](242).
Также, бросается в глаза "лошадиность" лужинских
манер. Вот лишь некоторые штрихи его поведения. Лужин "топтался на
месте"[1](215). Лужин "жмурясь, замотал головой"[1](223).
Лужин "радостно щелкнул зубами на жену, потом тяжело закружился"[1](223).
Лужин "потряс головой"[1](237), снова "сильно затряс
головой"[1](246). Лужин сидит "устроив из ладоней подобие шор"[1](213).
Присмотримся к тому, как Лужин ходит. Мы уже
отмечали, что он все время обгоняет своих спутников. Лужина видят "то уходящего
в конец залы,... то уезжающего домой на извозчике"[1](109), то, как он
"исчез за поворотом"[1](158). Особенно прозрачно и недвусмысленно
изображен лужинский Г-образный
ход в сцене прогулки Лужина с невестой и ее матерью. Мы уже приводили этот
отрывок, иллюстрируя разные скоростные данные Лужина-шахматного
коня и женщин-пешек. Однако это описание имеет нагляднейшее завершение. Лужин,
развив "необычайную скорость" и, далеко обогнав своих спутниц,
"вдруг оборачивался, криво усмехался и присаживался на скамейку"[1](161).
То есть, отчетливо, две стремительные клетки вперед и третья "на
отдых", вправо или влево. Трех-клеточность
шахматного хода коня возникает в романе еще дважды. Первый раз, когда
"Лужин ходил по всем трем комнатам, отыскивая место, где бы
спрятать карманные шахматы"[1](228). Второй раз, в последний вечер,
пытаясь спрятаться, укрыться от неведомой опасности "по трем
смежным комнатам взад и вперед ходил Лужин словно с определенной
целью"[1](247). Вспомним кстати, эту, когда-то одобренную им трех-пунктную, строгую череду поцелуев "в правый
глаз, потом в подбородок, потом в левое ухо"[1](228), Г-образный ход которой заметили многие критики и которая зеркально отражает воображаемую его отцом в
начале романа, так же Г-образную последовательность поцелуев: "в
бледную щеку, в глаза, в нежный впалый висок"[1](110).
Черный цвет лужинской фигурности
подчеркивается еще и враждебным отношением к нему персонажей явно белого цвета.
В школе "белобрысый мальчик второпях толкнул его"[1](107).
Другой "белокурый мальчик" камушком "попал ему в левую
лопатку"[1](154) когда он пешком возвращался со станции в гостиницу. Сюда
же, - отчуждение Лужина от родителей. "Уже давно началось у нее (матери
Лужина) странное отчуждение от сына"[1](135). Образ матери, увиденной Лужиным,
напоминает белую ладью. "В конце аллеи, полная и бледная, в своем
печальном белом платье, не шедшем ей, появлялась мать и спешила к ним, попадая
то в солнце, то в тень"[1](126). И отцом для Лужина-шахматиста больше
был Валентинов, нежели чем Лужин-писатель.
Черные фигуры достаются Лужину и во всех
главных шахматных партиях упоминаемых в романе. Начало этому командованию
черным шахматным воинством было положено в первой, несостоявшейся партии с его
тетей. Тетя, объясняя правила игры, расставила фигуры, предоставив маленькому
Лужину играть черными. "Здесь белые, там черные"[1](118),
- говорит она. И в играх с Турати Лужин все время
играет черными. На Берлинском турнире "Турати...получил
белые"[1](175). Поражение Лужина перед турниром - Турати
так же играл белыми.
Примечательно, так же то, что
"посвящение" маленького Лужина в мир шахматной игры совершается
персонажем - так же отмеченным фигурностью черного шахматного коня. Вот как
Набоков описывает атмосферу этого таинства и портрет скрипача, который первым
поведал Лужину о существовании шахматной игры. "Извозчик глухо процокал по торцам. "Вероятно", - сказал
господин. Лужин видел его профиль, нос из слоновой кости, блестящие черные
волосы, густую бровь. ... Повесив трубку, он вздохнул и открыл ящик. Однако
он так повернулся, что из-за его черного плеча Лужин ничего не
видел ... Лужин сполз с дивана и подошел. В ящике тесно лежали резные фигуры.
"Отличные шахматы, - сказал господин. - Папа играет?" "Не
знаю", - сказал Лужин. "А ты сам умеешь?" Лужин покачал головой.
"Вот это напрасно. Надо научиться. Я в десять лет уже здорово играл. Тебе
сколько?" Осторожно открылась дверь. Вошел Лужин-старший
- на цыпочках. ... "Продолжайте, продолжайте", - сказал он по инерции
и, увидев сына, запнулся. "Нет, нет, уже готово, - ответил скрипач
вставая. - Отличные шахматы. Вы играете?"[1](116). Посвящение состоялось.
Итак, мы критически проанализировали уже
вполне и повсеместно устоявшееся воззрение на королевскую аллегоричность
гроссмейстера Лужина. Затем, рассмотрели совокупность косвенных, метароманных аргументов шахматно-конской фигурности
главного героя романа, каковыми можно счмтать: 1)
хронологическое обрамление романа стихотворениями шахматно-конской и лошадиной
тематики; 2) подобность реализации шахматно-конской аллегоричности персонажа в
3-х самостоятельных произведениях. И, наконец, выделили существенно
аллегорические детали лужинского образа, рассыпанные по страницам романа -
портретные черты, манеры, особенности отношений с другими персонажами и т. д.
Все это позволяет сделать вывод о том, что литературно-игровая роль Лужина
понизилась до фигуры черного шахматного коня, со всей, вытекающей отсюда
коррекцией смыслового значения этого персонажа в романе.
И дальнейший интерес для исследования
представляет анализ собственно шахматного содержания Защиты Лужина и роли
черного шахматного коня в ней, который и позволил бы уже окончательно
утверждать шахматно-конскую аллегоричность главного персонажа романа. К тому же
понимание шахматно-комбинационной сущности "Защиты Лужина" позволит
иначе увидеть, во-первых, мотивационную, скрытую подкладку поступков Лужина во
второй половине романа, и, во-вторых, действительную трагедию лужинской защиты.
Рассмотрим шаг за шагом, как сложно, как мучительно трудно для Лужина рождалась
эта защита.
Проблема создания защиты встала перед Лужиным
после поражения в Риме, "где Турати победоносно
пустил в ход свой знаменитый дебют"[1](149). Вот как, в форме навязчивого
лужинского видения, Набоков описывает узловое столкновение фигур где, по-видимому,
решалась судьба партии, к которому приковано внимание Лужина, и где должна быть
создана защита, то есть, найден тот единственно верный ход позволяющий спасти
партию. Лужин видит "эти города, эти ровные ряды желтых фонарей
проходивших мимо, вдруг выступавших вперед и окружавших каменного коня на
площади"[1](149). То, что эта картина окружающих "каменного
коня" пешек действительно возникли из анализа этой партии, подтверждает
также описание дебюта Турати, который "открывал
партию фланговыми выступлениями (то есть речь идет именно о выступлениях
пешек на флангах - С.С.) ... не занимая пешками середины доски, но
опаснейшим образом влияя на центр с боков"[1](150). Пока лишь отметим, а
позже покажем, что черный конь лужина расположен на
фланге, и, следовательно, фланговое окружение коня пешками, угроза на фланге -
вот суть вставшей перед Лужиным проблемы. И защита должна быть создана именно
здесь. Началась трудная, напряженная работа над созданием защиты. Лужин с
головой уходит в решение этой задачи. "Он только изредка замечал, что
существует"[1](150). "Он готовился к берлинскому турниру с
определенной мыслью найти самую лучшую защиту против сложного дебюта итальянца Турати"[1](150). "И на минуту оглянувшись, он с
некоторым содроганием увидел, как медленно он последнее время шел, и, увидев
это, с угрюмой страстью погрузился в новые вычисления, придумывая и уже смутно
предчувствуя гармонию нужных ходов, ослепительную защиту"[1](151). Лужин
работает до изнеможения, до полного психического истощения. Все это время, от
проигрыша в Риме до создания защиты, до берлинского турнира, Лужин живет в полубредовом, "творческом" состоянии. Временами,
в чрезмерном напряжении приближаясь вплотную к черте, за которой тьма и
безумие. "Ему стало дурно ночью, в берлинской гостинице ...: сердцебиение,
и странные мысли, и такое чувство, будто мозг одеревенел и покрыт лаком"[1](151).
Лужин испугался. Он уехал на курорт. Но работа не прекращается ни на мгновение.
Даже познакомившись с молодой девушкой, даже беседуя с нею, он думает о защите.
Призраки шахматной задачи преследуют его, воплощаясь в самые причудливые формы.
Она обращается к нему с вопросом, а "он сидел, опираясь на трость, и думал
о том, что этой липой, стоящей на озаренном скате, можно, ходом
коня, взять вон тот телеграфный столб"[1](152). Смутные предчувствия
начинают выливаться в какую-то форму. Липа, ходом коня может взять телеграфный
столб. Здесь следует отметить две детали. Липа-конь стоит на "озаренном
скате". Озаренный - белое поле. Скат - край доски. Далее это подтвердится
еще не раз. Итак, лужинский черный конь может взять
белую фигуру. Но может, еще не значит, что должен. Ведь могут быть и другие
ходы. И Лужин, в следующем отрывке, просто "перевоплощается" в этого
черного коня. Окруженного, стоящего под угрозой и в отчаянии ищущего
какой-нибудь выход. Всмотритесь в это, слегка подгримированное обстановкой
курортной гостиницы, описание мечущегося в поисках свободной клетки Лужина-шахматного коня. Описание, пронизанное шахматной
символикой и вторично возникающее на последних страницах романа.
""Вот, кажется сюда" - сказал Лужин и толкнул боковую дверь.
Горел огонь, толстый человек в белом кричал что-то, и бежала башня тарелок на
человеческих ногах. (Опять белые, опять башня - тура?-С.С.)
"Нет дальше", - сказал Лужин и пошел по коридору. Он открыл другую
дверь и чуть не упал: шли вниз ступеньки" (помните
"склон", "край платформы" - край доски. Заметим кстати, что
для того, чтобы попасть на "шахматное поле" необходимо подняться по лестнице.В начале романа коллективное восхождение по
лестнице на чердак, где спрятался маленький Лужин не желающий ехать в город и
где впервые возникает образ шахмат. Перед игрой с Турати,
растерявшемуся Лужину необходимо подняться по лестнице. Он видит
"стеклянные вращающиеся двери кафе, и потом лестницу и, наконец,
увидел то, что искал"[1](175). Или это альпинистское восхождение в
последний вечер. "Он стал подниматься по лестнице, а так как жил он
очень высоко, это восхождение продолжалось долго, ему казалось, что он влезает
на небоскреб"[1](246-247). Итак, "шли вниз ступеньки, а там - кусты и
куча сору и опасливо, дрыгающей походкой отходящая курица. (то есть за доской
ничего интересного для него не было-С.С.) "Я
ошибся, - сказал Лужин, - вероятно, вот сюда, направо".(что снова
говорит о расположении коня в левой для черных половине доски, на левом,
королевском фланге. К тому же эта попытка прощупать правое направление
снова повторится на прогулке, зимой, когда жена говорит еще "не
зрячему" после болезни Лужину: "А знаете, мы сегодня пойдем так, направо"[1](217)-С.С.)
Он снял шляпу, почувствовав, как на лбу горячим бисером собирается пот. Ах, как
ясен был образ просторной, пустой, прохладной залы, - и как трудно было
ее найти! (какие откровенные строки!-С.С.) "Вот
эту дверь попробуем", - сказал он. Дверь оказалась запертой. Он несколько
раз нажал ручку. "Кто там?" - вдруг сказал хриплый голос, и скрипнула
постель. (Квадрат занят. Белыми или черными?-С.С.)
"Ошибка, ошибка", - забормотал Лужин и пошел дальше, потом оглянулся
и остановился: он был один. "Где же она?" - сказал он вслух, топчась
и озираясь"[1](153) Лужин шагнул слишком далеко, и теперь он ищет
прикрывающую пешку, оставшуюся позади. И она, совершенно по шахматному отвечает
ему: "Я не могла за вами поспеть"[1](153). Снова уже знакомое
нам соотношение скоростей пешки и коня. Значит и этот ход не годится. И Лужин
"быстро пошел назад"[1](153). То есть вернулся на исходное поле.
Отчаянный натиск успехом не увенчался. Но работа шахматной мысли Лужина
продолжается. И дальше, теперь уже автор-судьба разыгрывает Лужиным еще не
найденную последним защиту. Возвращаясь со станции, после неудачного бегства,
Лужин "вдруг заметил, что мелкими шажками (чувствуете пешечную интонацию-С.С.) следует за ним белокурый мальчик
(цвет фигуры-С.С.) с пустой бутылкой из под пива в
руке (дубль подсказка. Помните, в первой игре Лужина с отцом "одну из
пешек заменяла нелепая фиолетовая штучка вроде бутылочки"[1](129)-С.С.)
и нарочно его не обгоняя, смотрит на него в упор с невыносимой детской
внимательностью. (Угроза?-С.С.) Лужин остановился.
Мальчик остановился тоже. Лужин двинулся, Мальчик двинулся. (Мальчик-пешка
видит Лужина, он нацелен на него, он угрожает ему-С.С.)
Тогда он рассердился и, обернувшись, пригрозил тростью. Тот замер, удивленно и
радостно ухмыляясь. "Я тебя..." - густым голосом сказал Лужин и пошел
на него, подняв трость. Мальчик прыгнул на месте и отбежал.(Конь берет пешку.
Пешка исчезает с поля. Но конь находится под боем.-С.С.)
Лужин, бурча и сопя, продолжал свой путь. Внезапно камушек, очень ловко пущенный,
попал ему в левую лопатку"[1](154). Главный ход защиты уже возник,
""Я его убью", - громко сказал он
по-немецки"[1](154). Но он еще не осознан в шахматных понятиях, и еще не
вполне ясны его последствия и дельнейшее развитие комбинации. И Лужин, по прежнему
отключившись от внешних событий, исследует возможности, перебирает варианты.
Когда невеста входит к нему в комнату, и, желая узнать его впечатление от
знакомства с будущей тещей, спрашивает: "ну, что? Как?", Лужин
совершенно невпопад отвечает "оформится во время игры...просто напросто
намечаю некоторые возможности"[1](158).
И вот, в конце 7-й главы, точно на исходе 1-й
половины романа (всего 14 глав), наступает прозрение, преподнесенное Набоковым
обычным, спокойным тоном, как сообщают давно и всем известную, малоинтересную
подробность. Тогда как на деле, эта скромная и незатейливая деталь шахматной
композиции является ключом ко всему роману. "Прижавшись плечом к его
груди, она старалась осторожным пальцем повыше поднять его веки, и от легкого нажима
на глазное яблоко прыгал странный, черный свет, прыгал, словно его черный
конь, который просто брал пешку, если Турати ее
выдвигал на седьмом ходу, (в романе 2*7=14 глав - С.С.) как он сделал при
последней встрече. Конь, конечно, погибал, но эта потеря вознаграждалась
замысловатой атакой черных, и тут шансы были на их стороне. (Здесь очень важна
эта неизбежность ("конечно"), обреченность черного коня после взятия
пешки, который приносится в жертву - С.С.) Была, првда,
некоторая слабость на ферзевом фланге"[1](163) Что окончательно
доказывает расположение коня на левом, королевском фланге. На белом поле
крайней левой вертикали. Скорее всего, на h
5. Вспомним, что и квартира Лужина расположена на 5 этаже. И еще одно
интересное замечание находим мы в специальной шахматной литературе посвященной
теории гамбита относящееся к ходу черного коня на h 5
(K f6 - h5): "дебютные руководства уделяют серьезное внимание
этому прыжку на край доски, хотя здесь конь находится в зоне обстрела белых
фигур и пешек"[14](20). Это ведь та самая, хорошо узнаваемая, Лужинская ситуация попавшего под угрозу белых фигур и пешек
черного коня. Особо хочется остановиться на крайней левизне шахматно-конского
положения Лужина в романе. Роковая левизна неотступно преследует Лужина,
дополняя и развивая тему порочности "левого уклона", отчетливо
звучащую в творчестве В.Набокова. Это и затаившаяся в левом кармане
"маленькая складная шахматная доска из сафьяна"[1](226), "он
опять почувствовал, что, как будто пиджак с левой стороны чуть
тяжелее"[1](211), и, "что левый карман хоть и пуст, но
каким-то таинственным образом хранит в себе некоторое неосязаемое
содержание"[1](226). И раньше, пытаясь найти дорогу к несуществующему
дому, после неоконченной, последней партии с Турати
"Лужин чувствовал, что нужно взять налево, и там будет большой лес,
а уже в лесу он легко найдет тропинку"[1](179). Возникающий вдруг призрак
(Лужин все время окружен призраками), подхватывает и завершает его заблуждение,
его бессознательное стремление налево. ""Где лес, лес? ... Бор? Вальд? ...Парк?... тень указала налево и
скрылась"[1](179). Левая сторона гибельна для лужинского черного коня
стоящего на крайне-левой вертикали. Налево для него означает долой с шахматного
поля, т. е. Смерть. Левая сторона как оказалось позже, гибельна и для самого
Лужина, - "налево от коридора была ванная"[1](198).
И вот, перед нами, "Лужин в длинной
ночной рубашке"[1](163). Лужин, создавший блестящую защиту и готовый к
борьбе. А на "полу огромный прямоугольник лунного света, и в этом свете -
его собственная тень"[1](163). Королевская тень. И "круглая,
полновесная луна, - яркое подтверждение победы"[1](163). Бедный,
бедный Лужин .... Он (а вместе с ним и некоторые критики трактующие этот
фрагмент как доказательство королевского достоинства Лужина) не заметил, не
почувствовал коварства лунных обещаний. Вспомним Бальмонта (одного из высоко
ценимых Набоковым "пятерых, начинающихся на "Б" поэтов" и
которого, к тому же, очень любила будущая жена Лужина).
И
бродим, бродим мы пустынями,
Средь лунатического
сна,
Когда
бездонностями синими
Над
нами властвует луна.
Мы
подчиняемся, склоняемся
Перед
царицей тишины,
И в
сны свои светло влюбляемся
По
мановению Луны
[13](356,
Влияния луны).
Но нас
маня надеждой незабвенной,
Сама
она уснула в бледной дали,
Красавица
тоски беспеременной,
Верховная
владычица печали!
[13](309,
Луна)
Итак, мы рассмотрели черты аллегорической прототипности черного шахматного коня образу Лужина, затем
определили шахматно-композиционную суть защиты Лужина, и теперь, чтобы завершить
анализ комбинационного единства романа, перенесемся на последние страницы, где
Лужин - черный шахматный конь становится жертвой собственной защиты (в обоих
смыслах этой метаморфозы).
В четверг, накануне рокового вечера, Лужин
судорожно пытается применить пробную защиту. Защиту, уже однажды успешно
использованную на шахматной доске, когда "Лужин, сделав бессмысленный на
вид ход, возбудивший ропот среди зрителей, построил противнику сложную ловушку,
которую тот разгадал слишком поздно"[1](174). Так и теперь "прием
состоял в том, чтобы по своей воле совершить какое-нибудь нелепое, но
неожиданное действие, которое бы выпадало из общей планомерности
жизни"[1](242). И снова инверсионный трюк, поскольку, применив эту защиту,
в построенную противником ловушку попадает сам Лужин. У Лужина уже нет своей
воли, как и нет представления об "общей планомерности жизни". И атака
развивается фактически изнутри, из самого сознания Лужина, а потому и его воля
- есть лишь орудие в этой атаке. Впрочем, здесь мы затрагиваем сложнейшую
психологически-метафизическую проблематику романа, заслуживающую отдельного и
куда более обширного исследования.
А Лужина вновь настигают повторения, две
попытки - две неудачи. "Ему стало отвратительно неприятно, он прибавил
шагу, хотя некуда было спешить. "Домой, домой, - бормотал он, - хорошенько
все скомбинирую"[1](243). Вдруг, неожиданно для Лужина, происходит встреча
с Валентиновым, с этим арлекином ("в средние
века арлекином называли переодетого дьявола в маске"[9](538)) и
"могущественным суфлером" шахматного рока, появляющимся из большого
зеркально-черного автомобиля. Присмотримся к его внешности: "Господин в
котелке ... слегка посмуглевший, отчего белки глаз казались светлее,
... в большом белом шелковом кашне, Валентинов шагнул к Лужину
с обаятельной улыбкой"[1](243). Узнаете? Ведь это та самая, роковая, белая
пешка, выдвигаемая на 7-м ходу. "Его защита (пробная защита - С.С.)
оказалась ошибочной. Эту ошибку предвидел противник, и неумолимый ход,
подготовляемый давно, был теперь сделан"[1](244). Истина открылась
Лужину в кожаном кресле "из породы клубных", в киноконцерне
Веритас. (Veritas (лат.) -
истина. Еще один мрачный каламбур.) "Ключ найден. Цель атаки ясна"[1](244).
"Вовлечение в шахматную игру, и затем следующий ход ясен. (Теперь
он ясен и нам. Конь должен погибнуть. - С.С.) Но этот ход сделан не
будет"[1](246). И вновь, как когда-то в курортной гостинице, Лужиным-шахматным конем овладевает динамическое отчаяние.
"Им овладела жажда движений"[1](246). Он мечется в поисках
спасения, Г-образно "скачет" во все
стороны, и вновь возвращается назад. Трамвай. "Он вошел, сел, но тот
час встал опять, и пересел поближе к двери. Но и тут он не усидел"[1](246).
Дома. "Он зашагал по кабинету, а потом кашлянул и через прихожую пошел в
спальню, ... он обошел спальню и, все по прежнему неподвижно глядя перед собой,
вернулся в кабинет. Она схватила его за плечо, но он не остановился, подошел
к окну, отстранил штору, увидел в синей вечерней бездне бегущие огни, и,
пожевав губами, пошел дальше. И тут началась странная прогулка, -
по трем смежным комнатам взад и вперед ходил Лужин, словно с
определенной целью, ... иногда Лужин направлялся в коридор, заглядывал
в комнаты, выходившие окнами во двор, и опять появлялся в кабинете. ...он
не останавливался и только изредка замедлял шаг у окон, поднимал руку, но,
пораздумав, шел дальше"[1](247). По трем смежным клеткам
шахматного хода коня. И все то же, отчаянное стремление найти свободную,
безопасную клетку. Но здесь уже появляется новая деталь. Это лужинские, повторяющиеся размышления у окон. О чем
задумывается Лужин у окна? Ответ на этот вопрос дал сам В. Набоков, спустя
почти сорок лет после выхода романа, а вместе с тем предоставил и самый
неоспоримый аргумент шахматно-конской фигурности Лужина. Продолжая беседу с П. Домергом, Набоков высказывает, на первый, не искушенный
взгляд, как бы совершенно общее суждение, которое, на самом деле, является
огромной подсказкой к загадке романа "Защита Лужина". Вот это
рассуждение: "конь ходит через квадрат. Но если, например, он достиг
края доски, то, спрашивается, почему он не может пойти в иную сторону - за
пределы шахматного поля? Я думал сам о шахматных темах, о задачах,
предполагающих исчезновение коня и затем его возвращение из пространства"[3](60).
Вот, оказывается, какие мысли занимали Лужина, черного шахматного коня,
вглядывающегося в синюю вечернюю бездну. "Почему он не может пойти в иную
сторону - за пределы шахматного поля?" Здесь, на шахматной доске жизни у
него уже нет исхода. И только в этой запредельной мысли еще звучит для него эхо
надежды. А тут еще жутко-уместное замечание жены: "Вы умрете,
если будете так много гулять. Завтра мы поедем на кладбище"[1](247).
"И вдруг Лужин остановился ....
Случилось же это в гостиной, около граммафона"[1](248).
Вспомним, что в гостиной Лужин повесил свой рисунок - "череп на телефонной
книжке"[1](220), и, что именно в гостиной "он установил самый факт
повторения"[1](225). Очередная плеяда мрачных совпадений. Первое прозрение
и последнее решение. "Единственный выход, - сказал он. - Нужно выпасть
из игры"[1](248). Конь должен погибнуть. (Конь "летит").
То, что прежде гроссмейстеру Лужину представлялось сутью защиты против дебюта Турати и необходимейшей жертвой, то Лужину-шахматному
коню теперь кажется последней, призрачной возможностью спастись, а безумному
Лужину представляется единственным шансом сбросить свою фигурность,
освободиться от игры. Вся жизнь Лужина и весь мир романа сосредоточились в
этом решении. Решение принято. Лужин "вышел в коридор"[1](248). Но
тут происходит маленький сбой и последнее "волевое" решение
Лужина-безумца, Лужина-шахматного коня превращается
лишь в последовательное исполнение воли мастера, творца защиты Лужина. "Из
глубины выбежала горничная,... произошло легкое, торопливое
столкновение: Лужин слегка отступил, потом шагнул вперед"[1](248).Если
помните, так же двигался Лужин, нападая на белокурого мальчика с пустой
бутылкой из-под пива. Столкновение произошло, пешка (горничная) взята,
"когда она, наконец, проскочила и исчезла за портьерой ...Лужин,
как давеча поклонился и быстро открыл дверь, у которой стоял"[1](248).
Дверь в ванную, "налево от коридора"[1](198). Пограничная
клетка - комната с окном во двор. Через которое Лужин и уходит с шахматного
поля жизни. Убирается с шахматной доски неведомой рукой, до следующей партии.
Покидает шахматную жизнь в ночь с четверга на пятницу. А на третий день, в
воскресенье ему сообщат, "что с понедельника он будет
Лужиным"[1](100). Но этот трехдневный период Лужинского воскресения
существует для читателя, для автора. Сам же Лужин, порабощенный фигурностью и
окончательно выпавший из времени, срываясь вниз, падает прямо на
разворачивающееся под ним шахматное поле новой игры. "... он глянул
вниз. Там шло какое-то торопливое подготовление:
собирались, выравнивались отражения окон, вся бездна распадалась на бледные
и темные квадраты, и в тот миг, что хлынул в рот стремительный
ледяной воздух, он увидел, какая именно вечность угодливо и неумолимо
раскинулась перед ним"[1](250).
Итак, мы увидели, что самоубийство Лужина (если
в данном случае можно говорить о самоубийстве) является буквально-точным
исполнением шахматной защиты Лужина. Необходимая в защите жертва легкой фигуры
- черного коня, в жизни превратилась в самоубийство создателя этой защиты.
И в заключении, в качестве последнего
аргумента аллегорического единства шахматно-комбинационного содержания защиты и
трагических событий финальной части романа, рассмотрим, как мистически
предуготовляется и раскрывается, как эхом отзывается в разных местах романа это
неизбежное жертвоприношение-"спасение" (NB - спасение в кавычках).
Уже в описании раннего детства нашего героя
возникает, еще едва уловимая пророческая деталь. В детской комнате маленького
Лужина "обои были белые (исходное белое поле G8), а повыше шла
голубая полоса, по которой нарисованы были серые гуси и рыжие щенки. Гусь
шел на щенка, и опять то же самое, тридцать восемь раз вокруг всей
комнаты"[1](110). То есть, черный конь (серый гусь) на белую пешку (рыжий
щенок). Деталь, пророческий смысл которой, можно понять, лишь вполне
представляя суть шахматной защиты Лужина. Следующий повтор и предуготовление защиты происходит во время игры маленького
Лужина с отцом. Лужин-сын "отставил его ход, и, покачав головой, сказал
уверенным, недетским голосом: "Худший ответ. Чигорин
советует брать пешку"[1](130). Оттенок пророчества - уверенный,
недетский голос. Отметим здесь так же замечательную подсказку сделанную в уже
упоминавшемся предисловии к английскому изданию романа. Что в романе
представлен "один из типов шахматных задач, смысл которых не просто в том,
чтобы поставить мат в столько-то ходов а в том, чтобы путем так называемого
"ретроградного анализа" доказать, что последним ходом черных
не могла быть рокировка или что они должны были взять белую пешку en passant"[8](54). Обратим
внимание на необходимость (выделенную, кстати, самим автором) взятия белой
пешки и оставим пока в стороне рассмотрение другой значительной подсказки о
роли "ретроградного анализа" в романе. Следующее предвидение
происходит во время нарастающего шахматного напряжения, когда Лужин готовится к
турниру в Берлине. Невеста предупреждает его: "Вы же просто умрете,
если будет так продолжаться"[1](172). Или, вот еще более замечательное
место. Лужин, обезумевший от открывшейся перед ним шахматной бездны и понявший,
"что завяз, заплутал в одной из комбинаций, которые только, что
продумывал, сделал отчаянную попытку высвободиться, куда-нибудь вылезти
- хотя бы в небытие"[1](178). Здесь Лужин в первый раз не в силах
справиться с ситуацией на шахматной доске. Коварная, сложная комбинация
поглотила его сознание, превратив его в обреченную шахматную фигуру.
Генеральная репетиция конца состоялась. Еще одна изящная подсказка - название
повести, задуманной Лужиным-писателем. "Гамбит". В шахматной
литературе гамбит определяется, с одной стороны, как "хитроумный и острый
метод ведения игры, получивший свое название от итальянского выражения "dare il gambetto"
- "подставить ножку"". И с этой стороны, такое
дубль-название романа оттеняет литературно-игровой стиль прозы самого В.
Набокова. Но, с другой стороны, "применяя гамбит, одна из сторон...идет
на материальные жертвы, ... отдавая ... фигуру, с тем, чтобы опередить
противника в развитии ... и создать атаку"[14](3). То есть защита Лужина
основана на гамбите. Здесь же, рядом, мы находим еще одно микроскопическое
подтверждение единства шахматной защиты и смерти Лужина, опять возникающее в
подслеповатом воображении Лужина-писателя размышляющего над будущей повестью
"Гамбит". "Он умрет молодым, проговорил он вслух, беспокойно расхаживая
по всей комнате... - Да, он умрет молодым, его смерть будет неизбежна и
очень трогательна"[1](138). Заметьте - "неизбежна". Позже, мы
видим Лужина, тайком решающего шахматную задачу, подсмотренную в газете,
которую ему читает жена. "Ах, какая роскошь", - мысленно воскликнул
Лужин, найдя ключ к задаче - очаровательно изящную жертву. "И
катастрофа не за горами", - докончила статью жена"[1](230). Какое
неслучайное сочетание: "ключ к задаче", "изящная жертва",
"катастрофа". А совсем уж явное, "журнальное пророчество",
за несколько часов до смерти, которое замечается уже при первом прочтении
романа. На фотографии, увиденной Лужиным "бледный человек с безжизненным
лицом в больших американских очках, который на руках повис с карниза небоскреба,
- вот-вот сорвется в пропасть"[1](245). И планы жены на
"последнюю" неделю - "паспорта, дантист, покупки, прощальный
прием и - в пятницу - поездка на кладбище"[1](241).
Интересно отметить, как по мере приближения
Лужина к роковому концу, пророчества приобретают все более и более отчетливую,
ясную (видимую даже невооруженным глазом) форму. От совсем еще смутного образа
будущей трагедии на детских обоях в комнате маленького Лужина, до назойливо
повторяющихся, явных предупреждений (вплоть до фотографического изображения
конца) на последних страницах романа. Этот прием постепенно проявляющейся, в
ходе повествования, нити человеческой судьбы, будет не раз использован и развит
В. Набоковым в других его произведениях.
Итак, рассмотрением планов автора-судьбы в
отношении главного персонажа романа, мы закончили этот краткий,
узконаправленный поиск аллегорического прототипа гроссмейстера Лужина. Вне
всяких сомнений, шахматная комбинация, называемая Защитой Лужина и лежащая в
основе романа, слабые контуры которой были нами обозначены, представлена в
романе с гораздо более полной осмысленностью и многогранностью. И, чтобы
актуализировать и активизировать разыскания на этом уровне попробуем набросать
некоторое, очень приблизительное и неоднозначное представление о предложенной в
романе 7-ми ходовке.
Очевидно, что наиболее адекватным пространством, на
котором персонажами романа разыгрывается шахматная Защита Лужина, является
берлинская квартира, достаточно подробно описанная на страницах 198 - 199, которую
как фрагмент шахматной доски схематически можно представить следующим образом:
Определенно можно утверждать, что первый свой
ход Лужин - черный шахматный конь делает с окруженного персонажами (фигурами)
поля G8 (из зала посредине которого стоял большой черный рояль, подкованный
толстым стеклом и покрытый парчовой попоной) в день годовщины смерти деда,
Лужина-музыканта. Из набитой людьми (фигурами) залы маленький Лужин удрал в
отцовский кабинет. Примечательно, что "цвет описания" и обстановка
кабинета в снятой Лужиными квартиры абсолютно соответствует отцовскому кабинету
в детском доме Лужина. Проиллюстрируем обстоятельства 1-го хода черного
шахматного коня-Лужина c G8 на F6 на примере кабинета
(черного поля F6) в новой квартире. "Незаметными переходами Лужин
пробрался в отцовский кабинет, где было темно, и сел в угол, на
оттоманку"[1](115), с которой прямо перед собой он смотрел "на
кисейный просвет меж неплотно задернутых штор"[1](115), а так же на
письменный стол у окна. Вошедший и развалившийся в кресле у стола скрипач
"так повернулся, что из-за его черного плеча Лужин ничего не
видел"[1](116). Отметим, что из кабинета, после вступительного шахматного
урока маленький Лужин пошел спать. Второй сеанс приобщения к шахматной игре,
обучение ходам происходит так же в кабинете. "Уйдем куда-нибудь", -
зашептала тетя, красная, притихшая, с бегающими глазами, - и они
оказались в кабинете..."[1](118). Этой подобностью кабинетов
объясняется и весь тот ужас "узнавания" Лужиным в Митьке своего
двойника. Митька, привезенный ленинградской дамой, которая знавала лужинскую тетю, и которой известно о ее роли в шахматной
судьбе Лужина, в точности воспроизводит обстоятельства 1-го лужинского хода.
"Лужин вздрогнул и захлопнул доску. Маленький, страшный его двойник,
маленький Лужин, для которого расставлялись шахматы, прополз на коленках по
ковру... Все это уже было раз...".
Итак, первый ход Лужина-черного
королевского коня делается с g8, зала в детском доме в кабинет f6, который
незаметно превращается в своего двойника в новой незадолго до свадьбы снятой
квартире в 5-м этаже.
Не так однозначно дело обстоит с последующими
ходами персонажа защиты. Так предположение, что черный конь расположен накануне
последнего, жертвенного хода на светлом поле крайне левой вертикали (h5), в
"спальне" (обоснование которого приведено выше и к которому можно
добавить указание на спящий вне шахматной игры характер существования Лужина во
второй половине романа), поле, одном из немногих достигаемых ходом коня с
черного квадрата f6, открывает для черного коня два возможных хода берущих выдвигаемую
(NB, не продвигаемую) белыми пешку. А именно на f4 или g3. Примечательно,
что ни тот ни другой ход белых пешек непосредственно черному коню угрозы не
создает, то есть жертва коня на этой стадии игры совершенно добровольная. Есть
еще возможность третьего хода белых на g4, согласующегося с подсказкой Набокова
в предисловии к английскому изданию романа, о том, что "черные должны
были взять белую пешку en passant"[8](54), но совершенно невозможного для
черных, поскольку пешку на проходе может брать только пешка. То есть принять
этот ход коня мы можем только в случае принятия полного безумия шахматиста
изобретшего такую защиту. Что, впрочем, до конца не исключается. Рассмотрим
возможности хода коня берущего пешку на f4 и g3.
Исходя из схемы лужинских передвижений по
квартире накануне смерти, ход в глубину коридора на g3 представляется менее
вероятным, чем ход в столовую на f4. Рассмотрим его возможность подробнее.
Упоминая выше трех-клеточный Г-образный
характер движения Лужина по квартире в последний вечер мы отметили, что
окончательное решение о "выпадении из игры" Лужин принял в гостиной,
то есть на промежуточном (предпоследнем) поле хода коня с h5 на f4. Более того,
если мы всмотримся в эту сцену, то увидим, что остановился он на самой границе
этого поля, "около граммофона"[1](248) лицом к жене сидящей в
соседней комнате, в столовой f4, что становится понятно из описания последующих
передвижений Лужина. После остановки в гостиной и выкладывания на крышку граммофона
ненужных больше атрибутов шахматно-символической (для Лужина) вещественности он
"подошел к жене и слегка поклонился" [1](248), то есть вошел в
столовую на поле f4, а затем, своеобразно объяснившись с нею и попрощавшись он
"повернулся и кашлянув, вышел в коридор"[1](248) где и происходит
финальное столкновение 3-х фигур, 3-х персонажей, двух пешек и коня. Обратим
внимание, так же на нечеткую, размытую, сдвинутую границу между столовой и
коридором, не соответствующую четким квадратам шахматной доски, отчего квадраты
f4 и g4 образуют некое единое пространство на котором реализуются последние два
хода защиты - конь берет пешку и видимо пешка же берет коня. Отметим так-же двойственный характер хода пешки двигающейся вперед
или берущей фигуру противника, что так же могло отразится в горизонтальном
единстве двух передних полей для наступающей с поля g3 пешки. Впрочем подобные
наблюдения скорее только ставят проблему, поднимая целый ряд
шахматно-литературных вопросов требующих специального разбора.
Поэтому здесь оставим исследование собственно
шахматных тонкостей исходных пунктов, развития и дальнейших вариантов
развертывания защиты исследователям, лучше ориентирующимся в вопросах шахматной
композиции. Отметим лишь, что особенный интерес представляет анализ сложившейся
к моменту жертвы черного коня ситуации на доске, исследование
шахматно-композиционной необходимости ее возникновения, обнажения во всей
полноте собственно шахматной проблематики Защиты Лужина, что предполагает
восстановление всех предшествующих 7-ми ходов. Задача, находящаяся на стыке
литературного и шахматно-композиционного анализа.
Мы же показали, что в изощренной,
замысловатой комбинации намеков, оттенков, перекликающихся и переплетающихся
тем, искусно составленных и расставленных повсюду ловушек, в перекрестном свете
аллюзий и подобий, Лужин оставил свой королевский трон, чтобы занять куда более
скромную роль в шахматном мире романа, стать черным шахматным конем. Впрочем,
предлагаемое здесь решение не претендует на абсолютную, догматическую
бесспорность. Мир В. Набокова слишком сложен и многогранен для последних
выводов. Это лишь ищущая большей (по сравнению с предыдущими) корректности
гипотеза прочтения фигурности главного персонажа романа. Исследование же
шахматно-комбинационной структуры романа и его смыслового преломления только
еще начинается.
Литература:
1) Набоков В. Истребление тиранов: Избранная
проза - Мн.: Маст. Лiт.,1989.
2) Набоков В. Романы: Истинная жизнь
Себастьяна Найта; Пнин; Просвечивающиеся предметы:
Пер. с англ. - М.: Худож. Лит.,1991.
3) Беседа В. Набокова с Пьером Домергом. В журн. Октябрь # 11, 1996.
4) Набоков В. Стихотворения и поэмы - М.:Современник, 1991.
5) Набоков В. Избранное - М.: Изд. АСТ;
Олимп, 1996.
6) Набоков В.В. Собр. Соч. в 5 т. т 3: Пер. с
англ. /Сост. С.Ильина, А.Кононова. Комментарии А.Люксембурга, С.Ильина. - СПб,:
"Симпозиум" 1997г.
7) Набоков В.В. Рассказы. Воспоминания
/сост., подгот. Текстов, предисловие А.С.Мулярчика, коммент. В.Л Шохиной./ - М.: Современник, 1991г.
8) Предисловие к английскому переводу романа
"Защита Лужина" ("The Defense") в книге "Владимир Набоков PRO ET
CONTRA". - СПб.: РХГИ, 1997
9) Носик Б. Мир и дар Владимира Набокова:
Первая русская биография писателя. - М.: Пенаты, 1995.
10) Слюсарева И. "Построение
простоты" , в журнале Подъем
11) Федякин С. Защита Лужина и набоковское
зазеркалье. В прилож. "Литература" к газете
"1-е сентября", # 20 май 1995.
12) Бальмонт К.Д. Собр. Соч. в 2-х томах, т.
1.М., Можайск - Терра, 1994.
13) 10 Чемпионов мира - М.: ФиС, 1972.
14) Юдович М.М.
Гамбит - М.: ФиС, 1980.
_________________________________________________________________________________________________
(c)
Copyright by Sergei Sakoun.
1999.
_________________________________________________________________________________________________
Продолжение начатого исследования романа Владимира Набокова Вы можете найти в:
- Дополнении - «ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ АНДЕРССЕН – КИЗЕРИЦКИЙ, ЛОНДОН, 1851г. В СТРУКТУРЕ РОМАНА «ЗАЩИТА ЛУЖИНА»»
Анализируется
шахматная партия между Андерссеным и Кизерицким
Лондон. 1851г. Выявляется иллюстративный характер этой партии роману «Защита
Лужина» прочитанному в контексте шахматно-аллегорической его подкладки и
структурно-комбинационной композиции изложенной в статье «Шахматный секрет
романа «Защита Лужина»».
- Статье - ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА РОМАНА В.НАБОКОВА “ЗАЩИТА ЛУЖИНА"
Статья посвящена анализу
календарно-временной последовательности событий в романе "Защита
Лужина". Устанавливается, что действие романа в целом укладывается в
период с конца августа 1909 года по середину марта-апреля 1929 года. Выявляется
пасхально-апрельская разметка судьбы главного героя, которая в сочетании с
прочтением жертвенно-аллегорической структуры романа в статье "Шахматный
секрет романа "Защита Лужина", сообщает произведению звучание
ранее не отмечавшейся темы христианского жертвоприношения.
Статье – «ШАХМАТНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ РОМАНА
«ЗАЩИТА ЛУЖИНА»»
В статье, сквозь призму понятия
шахматной комбинации, анализируется психологическая необходимость трансформации
сознания главного героя. В анализе процесса обезличивания главного героя определяются
условия и причины возникновения суицидной ситуации. Показывается, что в романе
представлена картина «рождения», «созревания», «жизни», «смерти», и
«воскресения» шахматной фигуры – Чёрного Коня.
Статье – «Л. Кэрролл и Ф. Достоевский в романе «Защита Лужина». Тематическая
традиция»
В статье определяются основные литературно
тематические источники-предтечи романа «Защита Лужина»: повесть Л. Кэрролла
«Алиса в зазеркалье» и роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание».
Показана тематическая преемственность произведений. Центральные темы романа «Защита Лужина»
раскрываются в их диалоге и полемике с произведениями Л.Кэрролла и Ф.М.
Достоевского.
_________________________________________________________________________________________________
Отзывы, замечания, предложения просьба присылать по адресу: svs79@mail.ru
С благодарностью рассмотрю каждое сообщение
_________________________________________________________________________________________________