Сакун С. В.

 

Несколько замечаний к проблеме спиритуализма в романе В. Набокова «Защита Лужина».

 

 

 

Проявляются некоторые черты спиритуалистической темы в романе, иллюстрирующие её ироническую литературную преемственность. Определяется роль этой темы в романе как обыгрывание особенностей превращенного восприятия и сознания главного героя.

 

 

 

Настоящая заметка является продолжением исследования романа В.В. Набокова «Защита Лужина» начатого в работах:

 

 "Шахматный секрет романа "Защита Лужина" (новое прочтение романа)

 

В статье пересматривается устоявшееся воззрение на шахматно-королевскую аллегоричность главного героя. Анализ совокупности акцентируемых В. Набоковым деталей позволяет выявить новый аллегорический прообраз гроссмейстера Лужина, которым является черный шахматный конь. Раскрывается шахматное содержание изобретенной Лужиным защиты, суть которой – жертва черного шахматного коня. Рассматривается скрытый структурно-композиционный механизм романа, основанный на «превращении» изобретателя жертвенной защиты в жертву этой защиты. Данное прочтение шахматно-аллегорической структуры романа актуализирует глубинные смысловые слои романа, придающие новое звучание произведению в целом.

 

Шахматная партия  Андерссен – Кизерицкий, Лондон, 1851г в структуре романа «Защита Лужина»

 

Рассматривается шахматная партия между Андерсеным и Кизерицким, Лондон. 1851г.

Выявляется иллюстративный характер этой партии роману «Защита Лужина»

прочитанному в контексте шахматно-аллегорической его подкладки

и структурно-комбинационной композиции изложенной в статье «Шахматный секрет романа «Защита Лужина».

 

«Хронологическая структура романа В. Набокова «Защита Лужина»"

 

Статья посвящена анализу календарно-временной последовательности событий в романе "Защита Лужина". Устанавливается, что действие романа в целом укладывается в период с конца августа 1909 года по середину марта-апреля 1929 года. Выявляется пасхально-апрельская разметка судьбы главного героя, которая в сочетании с прочтением жертвенно-аллегорической структуры романа в статье "Шахматный секрет романа "Защита Лужина", сообщает произведению звучание ранее не отмечавшейся темы христианского жертвоприношения.

 

 «Шахматно-психологические проблемы романа «Защита Лужина»»

 

В статье, сквозь призму понятия шахматной комбинации, анализируется психологическая необходимость трансформации сознания главного героя. В анализе процесса обезличивания главного героя определяются условия и причины возникновения суицидной ситуации. Показывается, что в романе представлена картина «рождения», «созревания», «жизни», «смерти», и «воскресения» шахматной фигуры – Чёрного Коня.

 

 «Л. Кэрролл и Ф. Достоевский в романе «Защита Лужина». Тематическая традиция»

 

В статье определяются основные литературно тематические источники-предтечи романа «Защита Лужина»: повесть Л. Кэрролла «Алиса в зазеркалье» и роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Показана тематическая преемственность произведений.  Центральные темы романа «Защита Лужина» раскрываются в их диалоге и полемике с произведениями Л.Кэрролла и Ф.М. Достоевского.

 

Художественно-тематическая «аура» романа «Защита Лужина» в набоковском творчестве.

 

В статье отслеживается эволюция основных тем и образов, нашедших концентрированное выражение в романе «Защита Лужина». Роман «Защита Лужина» рассматривается как одно из ответвлений шахматно-рыцарской тематики, отчетливо различимой в раннем творчестве В. Набокова. А так же анализируется перекличка  смыслов и образов романа и целого ряда рассказов и стихов, написанных в те же годы.

 

Превращение Медного Всадника в фигуру черного шахматного коня

(Или введение в проблему религиозно-философского высказывания в романе)

 

В статье рассматривается смысловая эволюция пушкинского образа-символа Медного Всадника в работах Д. Мережковского, В. Брюсова, А. Белого. Определяется содержательное наполнение этого символа в русской культуре первой четверти 20-го века. Выявляется и демонстрируется тот специфический язык литературно-философских символов, с помощью которого ставились и решались религиозно-философские вопросы в среде русского символизма. Одним из которых и был образ-символ Медного Всадника.

В статье утверждается, что роман В. Набокова «Защита Лужина» взятый в органической целостности его неявного, композиционно-аллегорического узора, поверхностной фабулы и совокупности образов, является своеобразным ответом, иносказательно-неявным высказыванием, на ту проблематику, которая завязалась вокруг пушкинского образа Медного Всадника. Ответом, построенным на пародическом снижении, превращении Медного Всадника в фигуру черного шахматного коня.

 

Моделируя особый тип восприятия «реальности» Лужиным, В. Набоков, в качестве тематического оттенка использует проблему спиритуализма.

А поскольку спиритическая тема в современной критической литературе, порой со всею серьезностью, на заглавных ролях используется в интерпретационных моделях набоковских произведений остановимся на ней подробнее. Каково же положение спиритической темы в романе? Так Б. Бойд настаивает на основном, структурообразующем характере этой темы. Отказываясь рассматривать собственно шахматный узор в этом шахматном романе, он сосредотачивает свое внимание на теме спиритических манипуляций. По Б. Бойду скрытая интрига романа заключена в потустороннем влиянии душ умершего деда и отца на судьбу внука и сына – Лужина младшего. «Мне представляется, - пишет Б. Бойд - что В. Набоков предлагает нам вычитывать в головоломных узорах самой ткани романа «Защита Лужина» то, что мы не найдем в тексте: покойный дед Лужина каким-то образом приводит внука к шахматам, а покойный отец соединяет сына с женщиной, на которой тот женится»[1]. Однако сосредоточившись на вычитывании/вчитывании спиритической механики, он не замечает собственно набоковской нюансировки этой темы в романе, вне поля его зрения остается целый ряд акцентов, намеков, указаний и аллюзий, раскрывающих ироническую интонацию набоковского видения общеупотребимого спиритуализма. Рассмотрим вкратце, спиритуалистическую тему именно таковой, какой она представлена в самом тексте романа. Тем более что этот краткий экскурс в спиритическую «тайнопись» книги лежит в целом в русле общей логики смысловой интерпретации романа.

 

Мне представляется, что спиритическая тема (интонация) в романе не носит столь значимой композиционной и смысловой роли, на которой настаивает Б. Бойд, а, с одной стороны, лишь подсвечивает пародийно представленное, перевернутое (инверсионное) восприятие Лужиным реальности и грезы (сновидения, призрачности, потусторонности), участвуя в прорисовке В.Набоковым сущности превращения лужинского «сознания». С другой же стороны разработка этой темы в романе указывает читателю на отдаленный смысловой горизонт в его подтексте, связанный с обнажением и развенчанием инфернальных оснований человеческого бытия.

            Повторю еще раз: полной, подлинной, окончательной реальностью для Лужина, после октябрьского психологического кризиса, являются только шахматы, весь же окружающий мир, мир природный и человеческий – это только сновидческая греза, бессмысленный и хаотический мир видимостей, призраков, (основа спиритической темы), мир, лишь шахматно-символически, проявляющий (представляющий) подлинную шахматную реальность. Семь ходов на шахматной доске жизни королевского черного коня – Лужина, три из которых – его собственные ходы, мистико-символически разыгрываются перед его глазами в пространстве для него ирреальном, сновидческом, потустороннем, где всегда «много всяких деревянных вещиц, принимавших, если долго смотреть на них, очень определенные очертания»(170).  Уловить это смутно символическое послание «с того света», разгадать его и употребить полученное знание в своей «реальной», «практической» шахматной жизни, найти защиту против неведомой опасности – вот задача первостепенной важности, последний смысл жизни Лужина.

И именно иронически сниженная спиритическая тема позволяет оттенить это своеобразное положение главного героя в романе.

Лужин второй половины романа представлен как бессознательный «спирит», не сознающий собственного дара «медиум», одновременно пребывающий в двух планах бытия раскрытого ему в такой форме его безумием. И не только он постоянно пребывает в мире призраков, но и его автор, подыгрывая ему, комментируя его состояние, вводит в мелодию его судьбы спиритическую интонацию. «Спиритические» детали присутствуют в нескольких местах романа, что утверждает нас в мысли об их не случайности и взаимосвязанности. Это и «призраки» [2] окружающие Лужина, отчасти управляющие им, это и «порхающие», «незримые руки» в церкви, поддерживающие свадебный венец[3] (детали уже отмеченные в критической литературе и получившие разной степени убедительности интерпретации). Это и цепь «спиритических» аллюзий, еще не замеченная критикой,  в сцене благотворительного бала. Эта сцена, столь отчетливо отягчена инфернальной нюансировкой, что переполняющая её спиритическая тема получает вполне определенную оценочную интонацию.

Итак, обратимся непосредственно к роману, где, как круги на воде, расходятся вокруг вброшенного в текст хозяина ликерной фабрики спиритически значимые образы, намеки, описания.

«Спиритическая тема» отчетливо проявляется, когда перед нами «мелким бесом» предстает «Олег Сергеевич Смирновский, теософ и хозяин ликерной фабрики»(171). Отметьте это ироническое снижение образа, т. е. изготовитель опьяняющих снадобий (сладеньких и общеупотребимых (особенно предпочитаемых дамами)) для души и тела. Одного этого господина вполне довольно для протрезвления взглядов на  набоковский «спиритизм».  Искушенный в столоверчении Смирновский, в ответ на просьбу Лужиной «привести к ней несколько интересных, свободомыслящих людей», ответил, что в кругах политических он «не вращается и стал порицать подобное вращение и быстро объяснил, что вращается в других кругах, где вращение необходимо, и у Лужиной неприятно закружилась голова, как в Луна-парке на вращающемся диске»(231-232). («"Бал", - произнес Лужин и представил себе много, много кружащихся пар»(211)).

Первыми (и последними), задавая атмосферу празднику, на балу их встречают (и провожают) гардеробщицы которые «принимали и уносили вещи, как спящих детей»(211) («гардеробщица, как сомнамбула, искала вещи...»(215)). Затем, преобразившаяся как в русской сказке, перед ними предстала «теща, помолодевшая, румяная, в великолепном, сверкающем кокошнике»(211), а рядом «на другом столе, около разноцветно освещенной елки, было лотерейное нагромождение: представительный самовар в красно-синих бликах со стороны елки, куклы в сарафанах, граммофон, ликеры (дар Смирновского)». коллекция русской мишуры зрительно-осязаемо продолжающая сновидческую тему русского миража в квартире тестя и тещи, где были «и огромный медью сияющий самовар»(167) и «большое деревянное яйцо в золотых разводах (томбольный[4] выигрыш на благотворительном балу»(165) А «на многочисленных столиках, полочках, поставцах были всякие нарядные вещицы, что-то вроде увесистых рублей серебрилось в горке, и павлинье перо торчало из-за рамы зеркала. И было много картин на стенах, - опять бабы в цветных платках, золотой богатырь на белом битюге, избы под синими пуховиками снега...»(164) Или же определенно знаковая роль «особой самоварной перспективы»(173) в сцене, где уже вполне определившийся Лужин понимает сновидческую, призрачную природу сарафанной атмосферы родительской квартиры невесты. «"В хорошем сне мы живем, - сказал он ей тихо. - Я ведь все понял". Он посмотрел вокруг себя, увидел стол и лица сидящих, отражение их в самоваре - в особой самоварной перспективе - и с большим облегчением добавил: "Значит, и это тоже сон? эти господа - сон? Ну-ну..." "Тише, тише, что вы лопочете", - беспокойно зашептала она, и Лужин подумал, что она права, не надо спугивать сновидение, пусть они посидят, эти люди, до поры до времени. Но самым замечательным в этом сне было то, что кругом, по-видимому, Россия, из которой сам спящий давненько выехал. Жители сна, веселые люди, пившие чай, разговаривали по-русски, и сахарница была точь-в-точь такая же, как та, из которой он черпал сахарную пудру на веранде, в летний малиновый вечер, много лет тому назад. Это возвращение в Россию Лужин отметил с интересом, с удовольствием»(173). То есть вот, примерно, какая совокупность мыслей, чувств и ощущений снова возникла в сознании Лужина увидевшего на бале свою тещу и томбольный стол.  А вокруг, вращение, кружение. От танцующих, толкающихся пар к томболе, от томболы подальше в угол, под лестницу укрывается Лужин. Здесь же, на балу присутствует и, незамеченный Лужиным, инфернальный «хозяин» его судьбы, «злой дух»(194) – Валентинов[5]:  «дамы (кинематографические актрисы – С.С.) напоказ улыбались, и кавалеры их - трое раскормленных мужчин режиссерско-купеческого образца - цыкали, щелкали пальцами и ругали бледного, потного лакея за медлительность и нерасторопность. Один из этих мужчин показался ей особенно противным: белозубый, с сияющими карими глазами[6]; покончив с лакеем, он громко стал рассказывать что-то, вставляя в русскую речь самые истасканные немецкие словечки»(212). Кружащиеся призраки ведут бестолковые, полные вымысла беседы: «Довольно красивая, но скучная молодая дама. И этот странный брак с каким-то неудачным музыкантом или что-то вроде этого. "Как вы сказали - бывший социалист? Игрок? Вы у них бываете, Олег Сергеевич?"»(213). Беседы, завершающиеся появлением опасного призрака из лужинского детства еще одного «мелкого беса» опекающего Лужина – отъявленного вруна и фантазера – Петрищева. Интересна реакция Лужина на его появление: «Главное, не надо смотреть», - глухо произнес Лужин, устроив из ладоней подобие шор»(213), вызывающая в памяти подобную защиту Хомы Брута от нападения нечистой силы в Гоголевском «Вие», и восходящую к древним мифам и верованиям[7]. 

И здесь перед нами протягивается более емкая и изящная «спиритическая» линия, от томбольного выигрыша Лужина к его однокласснику Петрищеву. Проявим ее.  Итак, Лужин «выиграл детскую книжку, какого-то "Кота-Мурлыку", и, не зная, что с ней делать, оставил ее на чьем-то столике»(212). «Кот-Мурлыка» - псевдоним Николая Петровича Вагнера, русского зоолога и автора сентиментальных детских сказок[8] (вспомним «педагогическое» творчество Лужина старшего). Н. П. Вагнер – несомненно был известен В. Набокову своими исследованиями насекомых: статьей "Самопроизвольное размножение гусениц у насекомых" где впервые описано явление педогенезиса,  работой над нервно-электрическими токами в крыльях бабочек и др..

  Но надо сказать, что фигура Н. П. Вагнера скрывающаяся за авторским псевдонимом выигранной в томболу Лужиным «детской книжки» отличалась эпатирующей неоднозначностью, отразившейся в целом ряде тематических линий набоковского романа. Отметим здесь также и инфернально-лотерейное, органично согласующееся с общей атмосферой бала появление этого предмета скрытой ассоциации к Вагнеру. 

Так, отчетливо драматический характер детских историй-сказок «Кота-Мурлыки» отзывается в теме одиночества маленького Лужина в семье, насилия и  унижений его в школе. Позднее эта тема была развита и усугублена в детских рассказах Ф. Сологуба, отчетливым образно-тематическим перекличкам набоковского романа с которыми следует уделить особое внимание.

Другой скандально неприемлемой для Набокова чертой общественно-политических взглядов Вагнера был его воинствующий антисемитизм. Нашедший законченное выражение в его позднем, большом, но сумбурном романе «Тёмный путь»[9]. Напомним, что антисемитскими взглядами в набоковском романе отличалась мать невесты Лужина, подозревавшая, что за шахматами Лужина скрывается жидо-масонская деятельность[10]. И которая, как мы отметили выше, как по волшебству «помолодевшая, румяная, в великолепном, сверкающем кокошнике»(211) также была активной участницей этого инфернального веселья. «Она продавала крюшон»(211).

Следует также отметить, что умер Вагнер от прогрессивного паралича, подобно, тоже включенному в тематический подтекст романа, впавшему в безумие Ницше. Это один из двух диагнозов, нарочито исключенных лечащим Лужина психиатром-фрейдистом.  «Лужин не эпилептик и не страдает прогрессивным параличом»(188).

 

И, обращаясь теперь к ведущей тематической линии этой набоковской аллюзии к Н. П. Вагнеру, подчеркнём - он был основным инициатором в русском обществе конца 19 века дискуссии о спиритизме[11], широко известным вместе с Бутлеровым, Аксаковым, Блаватской и др. как адепт и активный пропагандист теософского учения. Особенно часто в его статьях встречается образ материализуемой руки. Снова вспомним обряд венчания Лужина.  Возникший «с легкой руки» Н. П. Вагнера спиритический ажиотаж быстро распространился в среде «посвященного» дворянства создав своеобразную моду на опыты со столоверчением, материализаций духов, беседы с представителями потустороннего мира и пр. Реакцией на это массовое увлечение стала комедия Л. Н. Толстого «Плоды просвещения», в которой сатирически изображены спиритические опыты русского барина. Примечательно, что один из персонажей этой комедии, друг молодого барина, «филолог» и любитель словесных игр носит фамилию Петрищев, снова возвращающую нас к сцене берлинского благотворительного бала, в которой Лужин встречается со своим одноклассником Петрищевым, таким же болтуном (играющим словами) и вралем[12], как и его толстовский однофамилец. Для нас интересно так же и то, что эта комедия послужила поводом к краткой переписке между Н. П. Вагнером и Л. Н. Толстым[13], в которой последний изложил свои взгляды на теософское учение.

 

Небезынтересными, в связи с тесным переплетением многих тем романа «Защита Лужина» с идеями и темами Ф.М. Достоевского, о чем мы говорили выше, в статье «Л. Кэрролл и Ф. Достоевский в романе «Защита Лужина». Тематическая традиция», будет упоминание и об его отношениях с Н.П. Вагнером и взглядах на спиритуалистическую проблематику.

            Так Ф. Достоевский первым в 1875 году пытался помочь Вагнеру в издании его «Сказки Кота-Мурлыки» в некрасовских «Отечественных записках»[14]. В 1875-1877 годах в их переписке и при личных встречах обсуждались и спиритические темы, свой опыт и негативно-ироническое отношение к которым Достоевский выразил на страницах «Дневника писателя» в заключительной заметке январского, в мартовском и апрельском выпусках 1876 года.

            И даже после смерти Достоевского, Вагнер пытался доказать своему, уже покойному, оппоненту свою спиритическую правду. Еще не прошло и месяца после похорон, как Н.П. Вагнер обратился к вдове Ф.М. Достоевского с предложением организовать вызов души ее мужа. В письме к А. Г. Достоевской от 23 февраля 1881 года он пишет: «Для Вас вопрос о вызове Федора Михайловича не может иметь того значения, которое он имеет для меня. Мне весьма важно знать, изменились ли его взгляды там, в той стороне, где утоляется жажда истины? Мне крайне необходимо знать: смотрит ли он на дело спиритизма так же, как здесь? Видит ли он в нем только одну отрицательную сторону или признает и его благотворное значение»[15].

            Впрочем, об этой не реализованной инициативе Н. П. Вагнера В. Набоков, скорее всего не знал, зато он не мог не знать вышеупомянутых статей Ф.М. Достоевского из его «Дневника писателя», к которым стоит присмотреться. Так первой заметке о спиритизме в январском 1876 г. выпуске, заметке озаглавленной «Спиритизм. Нечто о чертях. Чрезвычайная хитрость чертей, если только это черти» и написанной в иронически гоголевской интонации, тремя статьями ранее предшествуют две статьи, посвященные детскому и взрослому балам. Где излагаются, так же в гоголевской интонации и с обильным цитированием Н. Гоголя, взгляды Ф.М. Достоевского на отличительные особенности русского веселья на проводимых по европейской форме балах и праздниках.  А так же следующая далее статья о защите домашних животных (одной из основных тем которой является издевательство над лошадьми). И хотя, конечно, говорить о прямом влиянии этих текстов Ф.М. Достоевского на роман В. Набокова вряд ли возможно, жаль было бы упустить их созвучие в общем тематическом узоре произведений.

 

            Таким образом, на этих небольших примерах мы показали, что отчетливо выписанная в романе спиритическая тема лежит в русле литературно-философской традиции, вполне оформившейся к началу прошлого века и отразившейся во взглядах Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова, Л. Шестова, Н. Бердяева и др. предшественников и современников В. Набокова. Перекликается с этой традицией и недвусмысленно актуализирует её.  Что отчетливо ироническая подача этой темы в романе исключает возможность поставить автора в ряд с такими его персонажами-спиритами как Смирновский, теща Лужина, Вайншток с его розово-рыжей, крепко надушенной и всегда простуженной дамой, отец Падука, петербуржский повар, Николай Андреич.

            И можем ли мы довольствоваться лубочным, расхожим спиритизмом в объяснении романов и метафизики В. Набокова сегодня, спустя сто лет, спиритизмом которым русская культура переболела еще в конце позапрошлого века.

            Безусловно, спиритуалистическая проблема занимала Набокова не только в настоящем ироническом аспекте, наглядно представленном в «Защите Лужина». О чем свидетельствуют такие романы как «Истинная жизнь Себастьяна Найта», «Бледный огонь», «Просвечивающиеся предметы». Однако всегда следует отдавать себе отчет в тематической иерархичности, в нюансировке проблемы,  в свойственных всякой теме границах.  Как пишет Н.А. Бердяев: «Оккультизм прав в своем динамическом понимании природы сознания. Статичность сознания с его устойчивыми границами есть лишь временное и преходящее образование. Мы окружены невидимыми и неведомыми силами, и лишь до времени сознание наше закрыто для их восприятия. Сфера оккультного и магического существует, мир пронизан действием оккультно-магических сил. Это должно быть признано независимо от того, как оцениваются эти силы. Сама положительная и трезвая наука все более и более признает существование "метапсихического". Но научный оккультизм мало общего имеет с религиозными притязаниями оккультизма и теософии»[16]. 

            То есть указание на оккультно-спиритические черты романа это не столько итог проблемы смысла произведения или типа религиозности автора, сколько одно из введений в нее. Проблема Оккультизма и «Оккультизма» может быть решена только в в обще-религиозном, общемировоззренческом контексте. Как пишет Н.А. Бердяев: «Оккультизм не более противоположен христианству, чем физика или психология. Но оккультизм принципиально сталкивается с христианством и вызывает со стороны христианского сознания резкую реакцию всякий раз, когда он выступает с религиозными притязаниями подменить собой религию, когда он хочет заменить собой христианство. Оккультизм, как религия, есть антипод христианству[17], обратная христианству религия. То же следует сказать и про спиритизм, который может быть научным исследованием, а может быть и лжерелигией, как у Алана Кардека. Лжерелигиозный оккультизм встречает со стороны христианского сознания то же возражение, какое встречало учение старых гностиков. Наше богопознание, наша христология и наше понимание призвания человека не могут зависеть от оккультных знаний. Оккультные знания исследуют лишь скрытые силы природы, но они не решают последних вопросов бытия»[18].

            Конечно же, теософия, оккультизм спиритуализм для Набокова это не только лубочные конструкции «посвященных» спиритов и теософов, (объект набоковских насмешек[19]), но и часть личного мистического опыта. «Я мирился с унизительным соседством викторианских романисток и отставных английских полковников, воспоминающих, как они в прежних своих воплощениях бегали рабами-посыльными по римским дорогам или сидели мудрыми старцами под ивами Лхасы»[20]. Или, как, несколько по иному поводу, было сказано Чердынцевым «своя правда не виновата, если с ней совпадает правда, взятая бедняком напрокат»[21]. Или как пишет А. Н. Бердяев: «Оккультизм же не есть только современная мода, он представляет очень древнюю традицию, проходящую через всю историю человеческого духа. В так называемых оккультных науках совсем не все есть лишь шарлатанство. Сфера оккультного существует, существует магия как реальная сила в природном мире. И в человеке и в космосе есть оккультные, скрытые силы, еще не изученные наукой»[22].  Но «нет ничего общего между христианской и популярной теософической антропологией. И необходимо до последней остроты довести это столкновение двух жизнепонимании перед лицом судьбы человека»[23].

            «Теософические книги только и занимаются тем, что делают эзотерическое экзотерическим и рассказывают о последних тайнах таким языком, каким описательное естествознание рассказывает о предметах природного мира. Именно теософия-то и не дает ощущения трепета перед тайной»[24]. А ведь именно утверждение абсолютности Тайны, как последнего определения природы потустороннего является существенным, краеугольным пунктом набоковского мировоззрения. И именно «спиритические» интерпретационные модели, порой весьма искусственно имплантируемые в смысловую ткань набоковских романов обесценивают эту Тайну, уплощают заглавную тему набоковского творчества - проблему потустороннего, во всей её иерархической полноте.

 

            «Теософия в преобладающих своих течениях радикально отрицает христианскую идею человека. Для нее человек не извечен и не наследует вечности. Вечен космос, человек же временен и преходящ. Человек соответствует лишь одному из эонов космической эволюции. Его не было в предшествующих эонах и не будет в последующих зонах. Человек подавлен инфра и супрамирами. Корни человека во времени, а не в вечности, в космосе, а не в Боге»[25].

 

            Странным образом в этой бойдовской интерпретации романа, где краеугольным камнем метафизики потустороннего является учение о своеобразной «спиритуалистической демократии» мы ни слова не находим о Боге. Здесь все представлено так, словно «между Богом и человеком стоит сложная иерархия ангелов и демонов, которая делает невозможным непосредственное богообщение. Да и Бога совсем нет, есть лишь обожествленная космическая иерархия. Свобода человеческого духа не охранена от демонолатрии. (а, по сути, души умерших, подчиняющие своей воле человека, играющие им словно шахматной фигурой и обретают демоническую власть над ним. – С. С.) Дух человеческий остается во власти демонов природы. Теософия и антропософия вновь восстанавливают древнюю демонолатрию. Это есть отмена дела христианского освобождения человеческого духа и возврат к старому полуязыческому, полухристианскому гностицизму»[26]. И именно этот «полуязыческий, полухристианский гностицизм» предлагает нам Б. Бойд (и увы, не он один) в качестве положительной интерпретации романа, в качестве якобы утверждаемой В. Набоковым мифологемы бытия.

            Отметим, что в бойдовских интерпретационных моделях  более поздних произведений В. Набокова спиритуалистическая тема несколько утончается. Однако уже сама ее универсальность в решении набоковских задач выглядит несколько подозрительно[27]. Вряд ли и она подходит на роль такого хода, «благодаря которому всегда выигрываешь». К тому же эта тема была отчетливо заявлена В. Набоковым лишь в поздних, англоязычных его романах «Бледный огонь», «Прозрачные вещи», в ряде интервью посвященных этим романам. И механически ретроспективное приспособление ее к ранним текстам с одной стороны является, по сути, контрабандным замещением анализа предмета и атмосферы возникновения самих этих произведений,  а с другой стороны, обедняет понимание и самой этой темы вырванной из органического контекста эволюции метафизической мысли изучаемого автора. 

 

© Сакун С.В., 2011 г.

 

 

На главную страницу…

 



[1] Бойд Брайан  Владимир Набоков: русские годы: Биография/Пер. с англ. – М.:Издательство Независимая газета; СПб.: Издательство «Симпозиум», 2001.  стр. 390-391

[2] “Черная тень с белой грудью вдруг стала увиваться вокруг него, подавая пальто и шляпу. "Зачем это нужно?"- забормотал он, влезая в рукава и кружась вместе с услужливой тенью»(178),

«барабан, в который бил, изогнувшись, гривастый шахматный конь, он добрался до стеклянного, тихо вращающегося сияния и остановился, не зная, куда дальше идти. Его окружили, что-то хотели с ним делать»(178) «Опять шмыгнула мимо тень. «Где лес, лес? – настойчиво спросил Лужин и, так как это слово не вызвало ответа, попробовал найти синоним: – Бор? Вальд? – пробормотал он. – Парк?» – добавил он снисходительно. Тогда тень указала налево и скрылась»(179)

[3] «дымчатая невеста, и венец, который вздрагивал в воздухе, над самой головой, и мог того и гляди упасть. Он осторожно косился на него, и ему показалось раза два, что чья-то незримая рука, державшая венец, передает его другой тоже незримой руке»(202).

[4] Томбола (итал. tombola) — у итальянцев распространенная лотерея, при которой номера выигрышей вынимаются из барабана.

[5] Присутствие Валентинова на празднике было так же отмечено и Г. Барабтарло в кн. «Сочинение Набокова», в довольно слабой главе «Преимущество качества (заметки о «ЗащитеЛужина»)», где бойдовская «спиритическая» интерпретация романа находит одобрение и весьма сомнительное «хронологическое» подтверждение (см. мой, 10-летней давности разбор хронологии романа) и которая, отчасти, послужила поводом для этого, несколько сыроватого и вырванного из обще-«метафизического» контекста, отступления.

[6] К портрету Валентинова : «режиссерско-купеческого образца» «У него были чудесные карие глаза и чрезвычайно привлекательная манера смеяться»(140) «шагнул к Лужину с обаятельной улыбкой, - озарил Лужина, словно из прожектора» (243)

[7] Интересные наблюдения и размышления на эту тему см. в кн. Абрама Терца (А. Синявского) «В тени Гоголя»

[8] Одно из изданий этой книги можно найти в электронном виде на сайте Российской государственной библиотеки.

Вагнер, Николай Петрович (1829-1907).  Сказки Кота-мурлыки : С рисунками. - 5-е изд. - Санкт-Петербург : Тип. В. Демакова, 1895.  http://dlib.rsl.ru/viewer/01005423166#?page=1

[9] Вагнер, Николай Петрович. Темный путь : Роман-хроника : (В 4 ч.) / [Соч.] Кота Мурлыки. Т. 1-2. - Санкт-Петербург : тип. М.М. Стасюлевича, 1890. - 2 т.;  http://dlib.rsl.ru/viewer/01003626420#?page=1

 

Савелий Дудаков. Злой сказочник. [Эпизод из истории антисемитизма в России -- о романе Н.П. Вагнера "Темный путь"]  http://az.lib.ru/w/wagner_n_p/text_0030.shtml

[10] «у нее возникло смутное подозрение, не есть ли шахматная игра прикрытие, обман, не занимается ли Лужин чем-то совсем другим, – и она замирала, представляя себе ту темную, преступную, – быть может, масонскую, – деятельность, которую хитрый негодяй скрывает за пристрастием к невинной игре»(160). «Мать, статная, полнорукая дама, называвшая самое себя бой-бабой или казаком (след смутных и извращенных реминисценций из «Войны и мира»), превосходно играла русскую хозяйку, имела склонность к теософии и порицала радио, как еврейскую выдумку»(156). «Наверное, пвсевдоним, – сказала мать, копаясь в несессере, – какой нибудь Рубинштейн или Абрамсон»(157).

[11] Вагнер Н.П. Письмо к редактору по поводу спиритизма // Вестник Европы. 1875. Т. 2. № 4. С. 855—875.

[12] Возможный источник этого образа: У Н. В. Гоголя в повести  «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»: «„Иван Иванович! ведь ты глуп, и больше ничего“, громко сказал Григорий Григорьевич. „Ведь Иван Федорович знает всё это лучше тебя и, верно, не поверит тебе“. Тут Иван Иванович совершенно обиделся, замолчал и принялся убирать индейку, несмотря на то, что она не так была жирна, как те, на которые противно смотреть. ... „Читали ли вы“, спросил Иван Иванович, после некоторого молчания, высовывая голову из своей брички к Ивану Федоровичу: „книгу: Путешествие Коробейникова ко святым местам? Истинное услаждение души и сердца! Теперь таких книг не печатают. Очень сожалетельно, что не посмотрел которого году“. Иван Федорович, услышавши, что дело идет о книге, прилежно начал набирать себе соусу. „Истинно удивительно, государь мой, как подумаешь, что простой мещанин прошел все места эти. Более трех тысяч верст, государь мой! Более трех тысяч верст! Подлинно, его сам господь сподобил побывать в Палестине и Иерусалиме“. „Так вы говорите, что он“, сказал Иван Федорович, который много наслышался о Иерусалиме еще от своего денщика: „был и в Иерусалиме!..“ „О чем вы говорите, Иван Федорович?“ произнес с конца стола Григорий Григорьевич. „Я, то есть, имел случай заметить, что какие есть на свете далекие страны!“ сказал Иван Федорович, будучи сердечно доволен тем, что выговорил столь длинную и трудную фразу. „Не верьте ему, Иван Федорович!“ сказал Григорий Григорьевич, не вслушавшись хорошенько: „всё врет!“»

 У В. В. Набокова «"Он все врет, - раздался ленивый голос сзади. - Никогда он ни в каких джунглях не бывал".

"Ну, зачем ты все портишь", - протянул Петрищев, оборачиваясь. "Вы его не слушайте, - продолжал лысый долговязый господин, обладатель ленивого голоса. - Он как попал из России в Париж, так с тех пор только третьего дня и выехал". "Позволь, Лужин, тебе представить", - со смехом начал Петрищев; но Лужин поспешно удалялся, вобрав голову в плечи и от скорой ходьбы странно виляя и вздрагивая»(215).

[13] Л.Н. Толстой Письмо Н.П.Вагнеру от 25 марта 1890 г. Толстой Л.Н. Собр. соч. в 20 т. Изд. «Художественная литература»:М. 1965г. т.18 стр. 52

[14] не принятую Некрасовым в связи с «медиумическим» гамом поднявшимся вокруг имени Н.П. Вагнера. см. письмо Ф.М. Достоевского Н.П. Вагнеру от 4 декабря 1875г.

[15] Волгин И.Л. Последний год Достоевского: Исторические записки. – М.: Советский писатель, 1991г., стр. 239

[16] Бердяев Н. А.  Философия свободного духа. – М.: Республика, 1994.- 480с. – (Мыслители ХХ века). стр. 178

[17] А что есть «антипод христианству» вполне недвусмысленно показал Ф. Достоевский в своей статье ««Спиритизм. Нечто о чертях. Чрезвычайная хитрость чертей, если только это черти».

[18] Бердяев Н. А.  Философия свободного духа. – М.: Республика, 1994.- 480с. – (Мыслители ХХ века). стр. 191

[19] чего стоят набоковские образы спиритов и теософов: Смирновский и теща Лужина, Вайншток с его розово-рыжей, крепко надушенной и всегда простуженной дамой, отец Падука, петербуржский повар, Николай Андреич. Или презрительное клише – Planchette-Fiction («планшеточная литература»).

[20] Набоков В.В. Рассказы. Воспоминания /сост., подгот. Текстов, предисловие А.С.Мулярчика, коммент. В.Л Шохиной./ - М.: Современник, 1991г. стр. 238

[21] Набоков В.В. Собрание сочинений в 4-х томах. – М.: изд-во «Правда» 1990. стр. 299

[22] Бердяев Н. А.  Философия свободного духа. – М.: Республика, 1994.- 480с. – (Мыслители ХХ века). стр. 190

[23] Там же, стр. 178

[24] Там же, стр. 177

[25] Там же, стр. 179

[26] Там же, стр. 179

[27] Хорошей иллюстрацией подобному подходу служит машинерия лужинского беспамятства: «Единственное, что он знал достоверно, это то, что спокон века играет в шахматы, - и в темноте памяти, как в двух зеркалах, отражающих свечу, была только суживающаяся, светлая перспектива: Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной доской, и опять Лужин за шахматной доской, только поменьше, и потом еще меньше, и так далее, бесконечное число раз»(175).